Изд. 3-е, доп. М. “Сов. Россия”, 1978.

    

    Автор книги ездил с Маяковским по стране в 1926-1930 гг., помогая ему в организации многочисленных творческих вечеров.

    Книга представляет собой воспоминания, освещающие главным образом работу поэта в пути: тут и встречи его с попутчиками по вагону, и беседы с молодыми начинающими литераторами в гостиницах, и публичные выступления в разнообразных аудиториях. Приводится ряд ответов на записки, поступавшие из зала. Очень ценен материал, раскрывающий источники отдельных произведений, созданных непосредственно в дорожной обстановке.

    Книга дает представление о кипучей работе поэта и о большом влиянии поездок на творчество Маяковского. Автор подробно пишет о последних днях жизни поэта, приводит факты, позволяющие полнее и ярче воссоздать облик Маяковского - поэта, человека, гражданина.

    

    Мне необходимо ездить

    Обращение с живыми вещами почти заменяет мне чтение книг.

    В. Маяковский.

    

    

    Оглавление.

    Начало.

    ПЕРВЫЙ БЛИН КОМОМ.

    “РАЗГОВОР-ПУТЕШЕСТВИЕ”.

    “Поп или мастер!”

    “МАЯКОВСКИЙ ВО ВЕСЬ РОСТ”

    ВОЛГА - ЗИМОЙ

    ДВА ПОЭТА

    НА БЕЛОРУССКОЙ ЗЕМЛЕ

    ПЯТЫЙ ТОМ

    ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА ДЕТСКОГО САДА

    “ХОРОШО!”

    В ЛЕНИНГРАДЕ

    В РОДНЫЕ КРАЯ

    НА УРАЛ

    “ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ УКРАИНСКУЮ НОЧЬ!”

    ОТДЫХАТЬ НЕКОГДА!…

    ПРОГРАММНЫЕ ВЕЧЕРА

    ВЫСТАВКА

    НЕПОПРАВИМОЕ

    

    Начало.

    

    В декабре 1921 года я служил в Харькове - был драматическим актером. Подвизался изредка в качестве чтеца. В моем более чем скромном репертуаре было и несколько стихотворений Маяковского: “Наш марш”, “Левый марш”… Признаюсь: я читал их тогда с эстрады не потому, что очень любил: попросту нужен был современный, оригинальный репертуар. Стихи звучали эффектно, имели успех.

    Однажды у здания Героического театра (именно так назывался обыкновенный драматический театр) я увидел большой рукописный плакат с броским, красочным заголовком: “ДЮВЛАМ”. Расшифровывался он так: “Двенадцатилетний юбилей Владимира Маяковского”.

    Вечер этот состоялся 15 декабря. Заметного следа в моей душе и памяти он не оставил. Но у меня был друг - яростный поклонник Маяковского. Он и увлек меня за кулисы, чтобы познакомиться с поэтом. И вот мы робко жмем Маяковскому руку, благодарим…

    Там, за кулисами, и состоялась моя первая встреча с Владимиром Владимировичем.

    Долгое время я почти не вспоминал об этом эпизоде. Я говорю “почти”, потому что впоследствии я как-то мельком напомним о нем Маяковскому. Ответной реакции не было: в тот день приходило много народу, и поэт не обратил внимания ни на моего пылкого друга, ни тем более на меня.

    Четыре года спустя я, работая уже в Москве, попал в Политехнический на вечер Маяковского “Мое открытие Америки”. Впечатление - потрясающее. Трудно ответить на вопрос, что именно меня больше всего поразило - доклад, стихи или сам оратор и чтец. Все вместе, пожалуй. Маяковский открылся мне таким, каким я его, конечно, до сих пор не знал.

    Через полгода произошло мое третье с ним знакомство. Оно было более основательным.

    Поезд вез Маяковского к морю. По счастливому совпадению я ехал из Москвы в Одессу тем же составом, только в другом вагоне. Я наблюдал, как он почти на всех стоянках шагал по перрону, осматривая вокзалы и газетные киоски, но не подошел к нему.

    Я находился тогда на распутье: из одного театра ушел, в другой не пришел. Из Одессы собирался к родным, в Крым.

    Первый вечер Маяковского в Одессе - в летнем театре сада имени Луначарского. Поэт рассказывал о поездке в Америку, читал стихи. Я был на этом вечере. И опять - впечатление огромное. Решил во что бы то ни стало встретиться с ним, ближе познакомиться. Заодно возникла мысль предложить свою помощь в организации его выступлений. Тем паче до меня дошел слух, что он тоже едет в Крым. Я был уверен: его вечера можно организовать лучше.

    …Дворец моряка. Народ собирался туго. Высокий, широкоплечий человек с внушительной палкой в руках шагал по пустой сцене. Он нервничал. В углу рта - папироса. Не докурив одну, он прикуривал от старой новую, не найдя урны, бросал окурки в угол и тушил ногой.

    Он был один. Я воспользовался этим:

    - Здесь, в Одессе, ходят слухи, что вы едете в Крым?

    - И представьте себе: слухи - правильные.

    - Вы не собираетесь выступать там?

    - Кому охота со мной возиться, когда даже в Одессе я не собрал публики?

    Я был убежден, что неполный зал - следствие прежде всего нечеткой организации. Об этом я и сказал Владимиру Владимировичу:

    - Уверен, что на курортах интерес к вашим выступлениям будет большой. Я бы попробовал, если вы не возражаете, взяться за это дело, тем более что еду сейчас в Севастополь.

    - Попробуем! Приходите ко мне завтра ровно в час в “Лондонскую”. Не опаздывайте.

    В несколько минут мы обо всем договорились. Маяковский стал сочинять афишу. Заглавие “Мое открытие Америки” он заменил другим: “Испания. Атлантический океан. Гавана. Нью-Йорк. Америка. Чикаго и многое проч.”.

    Думаю, неудачу в Одессе он в какой-то мере связывал с тем, что содержание его вечеров не сразу раскрывалось в афише: там повторялось название недавно вышедшей книги.

    Существо доклада, или, как говорил Маяковский, “разговора-путешествия”, он не изменил. Но к стихам и поэмам “о разных странах” добавил несколько новых, в том числе “Сергею Есенину”:

    - Его надо выделить крупно! Сильная вещь! И само название должно привлечь!

    Я предложил ему закрепить наши деловые отношения документом, который может пригодиться в поездках.

    - Не советую, - ответил он. - В дальнейшем знайте: если я подпишу договор, могу и не выполнить. А устно никогда не подведу.

    Прощаясь, он добавил:

    - Если работа наладится, мы развернем ее вовсю. Дел непочатый край.

    Я всецело отдался далеко не легкому, но увлекательному делу организатора, окончательно забросив театр. С этого момента возникли те отношения, которые накрепко связали меня с Маяковским. Они продолжались до последнего дня его жизни.

    За эти годы поэт посетил более пятидесяти городов, не считая Москвы, и провел в них двести с лишним выступлений. В некоторых он бывал не раз - в Харькове, Ленинграде, Одессе, Киеве, Ростове, Минске… Поездки эти находили отражение в его творчестве. Он работал всюду: в поезде, на вокзале,в автомобиле, на улице, работал, находясь в движении:

    “Подымает площадь шум, экипажи движутся, я хожу, стишки пишу в записную книжицу”.

    В словах этих нет поэтического вымысла. Все правда. В поездках он находил темы, сюжеты, образы, рифмы.

    Владимир Владимирович рассказывал мне, как однажды на шумном перекрестке Парижа его чуть не сбила машина; пострадали только брюки, которые он потом долго очищал. Вот откуда строки:

    “Мчат авто по улице, а не свалят наземь. Понимают умницы: человек в экстазе”.

    У Маяковского много заграничных стихов. Но куда больше стихов, рожденных его поездками по Советскому Союзу. Порой казалось, что в своей московской квартире он только гость: остановился здесь на время, чтобы двинуться дальше в путь. Недаром он писал в автобиографии:

    “Вторая работа - продолжаю прерванную традицию трубадуров и менестрелей. Езжу по городам и читаю”.

    И об этом же стихами:

    “На сотни эстрад бросает меня, на тысячу глаз молодежи. Как разны земли моей племена, и разен язык и одежи!”.

    1927 год можно назвать “болдинским” годом Маяковского. Поэт провел вне Москвы 181 день - то есть полгода (из них пять недель за границей), посетил 40 городов и свыше 100 раз выступил (не считая диспутов и литературных вечеров в Москве). Часто приходилось выступать по два-три раза в день. Каждое выступление требовало огромного напряжения: оно длилось в среднем около трех часов. В том же году он написал 70 стихотворений (из них 4 для детей), 20 статей и очерков, 3 киносценария и, наконец, поэму “Хорошо!”.

    Как же так? - спросит читатель.- Полгода разъезжал и успел так много написать?

    Ответ прост.

    Как я уже сказал, он писал в движении, как в прямом, так и переносном смысле слова, то есть в пути. Подчас в дороге он работал интенсивнее, чем в Москве.

    Маяковский мечтал о большой читательской аудитории.

    - Один мой слушатель, - говорил он, - это десять моих читателей в дальнейшем.

    Поездки питали его творчество. Они же прокладывали путь к сердцам читателей.

    О путешествиях поэта по нашей стране я и хочу рассказать.

    Надеюсь, мой рассказ приблизит образ великого поэта к читателям, поможет понять время, в которое он жил, его героический труд, понять и еще больше полюбить его творчество.

    

    ПЕРВЫЙ БЛИН КОМОМ.

    

    Крымские выступления должны были начаться в Севастополе, в клубе моряков имени Лейтенанта Шмидта.

    Расходы взял на себя местный комитет МОПРа. (МОПР - Международная организация помощи борцам революции. Сбор от вечера поступал в пользу МОПРа.) Его работник, подписавший договор, безответственно отнесся к делу, плохо подготовил вечер. Пришло мало народу. Тогда он решил сорвать выступление Маяковского, оклеветал его, обвинив в рвачестве и других грехах. Он соответственно настроил начальство, и у местных руководителей МОПРа создалось ложное представление о Маяковском.

    Владимир Владимирович, узнав об этом, отказался от гонораре и готов был сам возместить все убытки. Он сказал: “Пусть вернут публике деньги за билеты, я выступлю бесплатно”. Но слух, дискредитирующий Маяковского, уже дошел и до публики. И скандал не удалось предотвратить.

    В зале собралось менее ста человек. Когда Маяковский вышел на сцену, ему не дали говорить: свистели и топали. Публика демонстративно хлынула в фойе.

    Оскорбленный и возмущенный, Маяковский взобрался на стол в фойе и, нервно размахивая палкой, пытался перекричать.

    Владимир Владимирович провел очень тяжелую ночь. А утром написал письмо и адресовал его в две газеты: “Маяк коммуны” и “Красный черноморец”.¹ После этого он отправился в райком партии и настаивал на том, чтобы наказали виновных. В райкоме его поддержали.

    8 июля было опубликовано письмо Маяковского: “Приношу большое извинение всем собравшимся 6 июля на мою несостоявшуюся лекцию, причина срыва лекции - неумелость организаторов и их нежелание не только выполнять заключенный договор, но даже входить в какое-нибудь обсуждение по этому поводу”.

    Редакции сопроводили это коротенькое письмо примечанием, в котором осудили людей, сорвавших вечер Маяковского.

    

    

    ¹ До того как написать письмо в газеты, Маяковский попросил меня и члена райкома МОПРа Шабера Б.Н. изложить факты, которым мы были свидетелями. Впоследствии я обнаружил эти наши объяснения в записной книжке Маяковского. Там отмечено, что организаторы вечера Медяник и Кулаков согласились с предложением Маяковского выступить бесплатно. Начальник клуба запретил бесплатные выступления и велел публике расходиться, “невзирая на то, что… Маяковский предлагал немедленно начать лекцию, с тем перенести обсуждение этого вопроса в соответствующие инстанции на следующий день”. Через несколько дней Маяковский выступил в Севастополе в зале горсовета.

    

    

    Через два дня он писал Л.Ю. Брик в Москву:

    “…В Севастополе не только отказались платить по договору (организаторы, утверждающие, что они мопровцы), а еще сорвали лекцию, отменили и крыли меня публично разными, по-моему, нехорошими словами. Пришлось целый день тратить на эту бузу, собирать заседание секретариата райкома, и секретарь райкома отчитывал в лоск зарвавшегося держиморду. Моральное удовлетворение полное, а карман пустой. Да еще вместо стихов приходится писать одни письма в редакцию…”

    

    “РАЗГОВОР-ПУТЕШЕСТВИЕ”.

    

    Покидая Севастополь, Маяковский облегченно вздохнул: - Все же доказал, что это не мое личное дело, а факт общественного значения.

    Настроение заметно улучшилось, и мы едем в столицу Крыма. К нам присоединились два человека, мечтавших послушать поэта: ленинградка (Маяковский называл ее почему-то “архитекторшей”) и мой младший брат, ярый поклонник поэта, сбежавший с работы ради такой счастливой возможности. Брата Владимир Владимирович уже знал - они встречались в Севастополе недавно во время двухчасовой стоянки парохода “Ястреб” по пути из Одессы в Ялту. Они обошли тогда книжные магазины, где гость приобрел несколько книг, в том числе и “Цемент” Гладкова. Попутно брат знакомил Маяковского с историческими памятниками. Потом Владимир Владимирович вспоминал добрым словом своего экскурсовода.

    Итак, в Симферополе с вокзала на линейке мы направлялись к центру. Пустынны улицы в эти дневные, жаркие часы. Недалеко от Пушкинской у афиши стояла девушка. Маяковский остановил линейку и мгновенно очутился на тротуаре. Указывая на афишу, он стал уговаривать девушку непременно прийти сегодня на вечер:

    - Будет очень интересно. Обязательно воспользуйтесь случаем. Я тоже приду. Пока! До свиданья, до вечера!

    И, откланявшись, вернулся к линейке.

    Озорство? Да, оно было иногда ему свойственно, особенно в минуты повышенного настроения. Возможно, он думал, что здесь, как и в Севастополе, посреди лета зал не заполнится, и каждый “завербованный” слушатель будет очень кстати.

    - Как дела? - обратился Маяковский к кассирше Дома просвещения, где должен состояться вечер. - Разрешите помочь?

    Та сперва не поверила, что перед ней сам Маяковский, а убедившись, уступила свое место у крохотного окошечка. Маяковский стал продавать остатки билетов “сам на себя”. Он вступал в разговоры с подходившими к кассе, давал пояснения, шутил.

    - Кому дорого рубль - пятьдесят процентов плачу сам.

    Зал полон. Контрамарочники и “зайцы” заняли все проходы.

    Настроение у Владимира Владимировича праздничное.

    - Так сказать, подарок ко дню рождения, хотя и по старому стилю. Сегодня мне 33.¹

    

    

    ¹Маяковский родился 7 июля 1893 года (по старому стилю); любопытно, что его отец, Владимир Константинович, родился 7 июля 1857 года.

    

    

    Надо будет отметить первую удачу в Крыму.

    Он вышел на сцену. Аудитория, в которой преобладала молодежь, встретила его восторженно.

    Маяковский положил на столик книжку (но так и не воспользовался ею), поставил бутылку нарзана, которую принес с собой. (Пил он из собственного плоского стакана). Когда ему стало жарко, он снял пиджак и повесил на спинку стула.

    Во время доклада он шагал вдоль рампы, а иногда отступал вглубь и возвращался затем к самому краю, задерживался, чтобы быть поближе к аудитории.

    Зазвучал густой бас:

    - Товарищи, я хочу рассказать о своем прошлогоднем путешествии в Америку.

    Удивительно, что поэт почти дословно повторял книгу “Мое открытие Америки”, а ведь он не учил наизусть, запоминал все в процессе работы над прозой (так же, как над стихами). Естественно, отступления от книги бывали, но это - специальные, необходимые отступления. Точнее, сокращения и введение разговорной речи, обогащающей такого рода выступления.

    Рассказ чередовался с чтением стихов из “американского цикла”.

    - До Кенигсберга я добирался на самолете. А затем поездом через Берлин в Париж. Здесь пришлось задержаться для оформления документов. Из Парижа в Сен-Назер и через Испанию в Мексику на пароходе “Эспань”.

    Ярко, образно передавал свои впечатления от восемнадцатидневного морского путешествия:

    - Будни пароходной жизни давали ощущение общества, нас окружавшего. Классы - самые настоящие. Четко разграниченные. В первом: купцы, фабриканты шляп и воротничков, крупные представители различных областей искусства и даже монашенки. Этим чудовищным монашенкам у меня посвящено стихотворение. Если сам не увидишь - не поверишь, что такие существуют в природе. Стихотворение называется “Шесть монахинь”. Здесь встречается не всем понятное слово “квота”. “Квота” - это норма, по которой американцы впускают к себе эмигрантов…

    Вообще люди в первом классе попадаются странные. Например, турки по национальности, говорят только по-английски, живут всегда в Мексике, представители французских фирм - с парагвайскими и аргентинскими паспортами. Разбери, кто может.

    Во втором классе - мелкие коммивояжеры, начинающие искусство и стукающая по ремингтонам интеллигенция.

    Третий класс - начинка трюмов. Боксеры, сыщики, негры, ищущие работы.

    Первый класс играет в покер и маджонг, второй - в шашки и на гитаре, третий - заворачивает руку за спину, закрывает глаза, сзади хлопают изо всех сил по ладони: надо угадать, кто хлопнул из всей гурьбы, и указанный заменяет избиваемого. Советую вузовцам попробовать эту испанскую игру.

    Зал ответил громким смехом.

    - Риск небольшой. Уверен, что будете меня благодарить, - добавил Маяковский.

    И продолжал:

    - Телеграфист орет о встречных пароходах. Библиотекарь, ввиду малого спроса на книги, занят другими делами: разносит бумажку с десятью цифрами. Внеси десять франков и запиши фамилию. Если цифра пройденных миль окончится на твою - получай сто франков из этого морского тотализатора…

    Утром, жареные, печеные и вареные, мы подошли к белой - и стройками и скалами - Гаване. О Гаване у меня есть стихотворение “Блэк энд уайт”¹ (Читая “Блэк энд уайт”, Владимир Владимирович переводил все английские слова, как он это делал и при чтении других стихотворений “заграничного цикла”).

    

    

    ¹ Стихотворение написано 5 июля 1925 года, в день приезда в Гавану.

    

    

    В центре богатств - американский клуб, десятиэтажный Форд, Клей и Бок¹ - первые ощутимые признаки владычества Соединенных Штатов над Северной, Южной и Центральной Америкой.

    Кубой также фактически завладели американские империалисты.

    

    

    ¹Владельцы крупных фирм

    

    

    Говоря о рабском положении негров, он резюмировал:

    - Американский “демократизм” привел людей всех цветных рас к рабству. На каждом шагу эксплуататоры показывают рабам свой увесистый кулак!

    Может статься, что Соединенные Штаты станут последними вооруженными защитниками безнадежного буржуазного дела. - И добавил: - Поэтому не выпускайте из рук винтовки! Он прервал рассказ о путешествии по океану:

    - Я вам прочту сейчас стихотворение, которое называется…- И подчеркнуто громко объявил: - “Атлантический океан”.

    Начал он медленно и немного растянуто. Затем, говоря “за океан”: “Мне бы, братцы, к Сахаре подобраться…- покряхтывая, покачиваясь, создавал впечатление неуклюжей громады. К концу же снова замедлял и чеканил все громче и громче:

    По шири, по делу, по крови, по духу - моей революции -

    и, резко оборвав последнюю строку, поднял вверх руку: старший брат”.

    Читая песенку из стихотворения “Домой”, которая приведена и в “Моем открытии Америки”:

    “Маркита, Маркита, Маркита моя, зачем ты, Маркита, не любишь меня…” -

    он намечал мелодию.

    Стихотворение, которое на афише значилось “Как собаке - здрасите”, Маяковский объявил: “Испания” (по книге). Он не хотел, вероятно, чтобы эта веселая последняя строчка стала известна аудитории до того, как он ее произнесет. Удивительно в нем было развито чутье “доходчивости”, неожиданности воздействия на слушателей. Он любил короткие, броские, интригующие названия. Афиши позволяли ему менять названия, разнообразить их, что не всегда можно было сделать при переиздании книг.

    - Я должен сказать вам несколько слов по поводу этой самой Испании. Ко мне часто обращаются, особенно девушки: “Ах, какой вы счастливый, вы были в Испании, какая очаровательная страна! Там тореадоры, быки, испанки и вообще много страсти”. Я тоже был готов к тому, чтобы увидеть что-нибудь в этом роде. Но ничего подобного. Пароход подплыл к испанскому берегу, и первое, что мне бросилось в глаза, это довольно прозаическая вывеска грязного склада “Леопольдо Пардо”. Правда, веера у испанок есть - жарко, вполне понятно. А так ровно ничего примечательного, если не считать, что по-русски - телефон, а по-испански - телефонос. Вообще, особенно останавливаться на Испании не стоит. Они нас не признают и нам на них плевать! ¹

    

    

    ¹ В то время у Советского Союза не было дипломатических отношений с Испанией.

    

    

    “Ты - я думал - райский сад. Ложь подпивших бардов. Нет - живьем я вижу склад “ЛЕОПОЛЬДО ПАРДО… Стал простецкий “телефон” гордым “телефонос”… А на что мне это все? Как собаке - здрасите!

    “Здрасите” звучало, как написано здесь, так печаталось в прижизненных изданиях и в последнем собрании сочинений. В некоторых же изданиях было исправлено на “здрасьте”.

    Своеобразно читал Маяковский стихотворение “Американские русские”. Вначале он разъяснял:

    - Все языки в Америке перемешались. Например, английский понимают все, кроме англичан. Русские называют трамвай - стриткарой, угол - корнером, квартал - блоком, квартиранта - бордером, билет - тикетом…

    Иногда получаются такие переводы: “Беру билет с менянием пересядки…” Еврей прибавляет к английскому и русскому еще некоторые слова.

    Слова Каплана из стихотворения “Американские русские” Маяковский произносил с легким акцентом, очень мягко утрируя интонации и подчеркивая их жестами. Особенно смешно выходило слово “тудой”: он на несколько секунд растягивал конечное “ой”, произносил его даже с легким завыванием. Маяковский читал “сюдою”. А конец - открыто и широко, в своей обычной манере:

    “Горланит по этой Америке самой стоязыкий народ-оголтец.

    И затем, сразу переходя на разговорную речь, в стиле самого Каплана:

    Уж если Одесса - Одесса-мама, то Нью-Йорк - Одесса-отец”, -

    резко обрывая, как бы бросая последние слова в публику. (Любопытно, что это стихотворение всюду вызывало смех и только в самой Одессе не имело успеха).

    Во второй части вечера стихи чередовались с ответами на записки. Они, по мере накопления, занимали все больше времени и являлись как бы продолжением самого доклада, оживляя и развивая его. Маяковский умел строить вечер как нечто целое. Сразу устанавливался контакт с публикой. Доклад он проводил как беседу, вслед за стихами снова начинал разговор и ответами на записки закреплял связь со слушателями.

    Одаренный несравненным талантом красноречия, Владимир Владимирович обладал и редким даром - умением разговаривать с массой. Когда он оглашал записки и отвечал на них - разгорались страсти.

    “Почему вы ездите в первом классе?” (Имелась в виду поездка Маяковского в Америку.) -. - Чтобы такие, как вы, завидовали, - осадил он задиру.

    “Товарищ Маяковский, поучитесь у Пушкина”.

    - Услугу за услугу. Вы будете учиться у меня, - медленно, но вместе с тем форсируя звук и ударив при этом всей ладонью себя в грудь, - а я у него! - мягким и учтивым тоном, отведя руку в сторону, поучал поэт забияку!

    “Вы на пе, а я - на эм”… Ишь какой самоуверенный”.

    - Надо думать, когда пишешь. Ведь речь идет о книжной полке. Там, помимо меня, есть и другие поэты.

    “Почему рабочие вас не понимают?”

    - Напрасно вы такого мнения о рабочих.

    “Вот я лично вас не понимаю”.

    - Это ваша вина и беда.

    “Почему вы так хвалите себя?”

    - Я говорю о себе, как о производстве. Я рекламирую и продвигаю свою продукцию, как это должен делать хороший директор завода.

    “Красный Крым” так отозвался о вечере:

    “…Первая часть - это легкая, без претензий на глубокомыслие, без экскурсий в географию и этнографию, беседа… Беседа пересыпана смелыми сравнениями, столь напоминающими образы из стихов автора, остроумными отступлениями и шутливыми “разговорчиками” с публикой. Занятно, легко, но и поверхностно - таково впечатление от первой части вечера. Во второй и третьей частях Маяковский читал свои стихи.

    …Авторское чтение таково, что многие в публике, не считающие себя горячими поклонниками его поэзии, были захвачены стихами “Юбилейное”, “Сергею Есенину” и др.”.

    Оценка была относительно положительная, однако рецензент ни слова не сказал о “заграничных” стихах, составлявших основу вечера.

    Евпатория, клуб “Первое мая”. Открытая площадка заполнена целиком. Обладателям входных билетов некуда втиснуться. Курортники настроены шумно и весело. Маяковский в ударе.

    - Евпатория - это вещь!

    На следующий день он выступал в санатории “Таласса”, для костнотуберкулезных.

    Эстрадой служила терраса главного корпуса. Перед ней расположились больные. Лежачих вынесли на кроватях. Других вывели под руки и уложили на шезлонгах. Собрался весь медицинский персонал. Всего - человек 300.

    Прохожие на набережной через решетчатый забор могли наблюдать это необыкновенное зрелище и слушать Маяковского издали.

    Владимир Владимирович, выйдя на импровизированную эстраду, несколько растерялся. Долгая пауза. Потом - нарочито громко:

    - Товарищи! Долго я вас томить не буду. Расскажу в двух словах о моем путешествии в Америку, а потом прочту несколько самых лучших стихов.

    Когда он произнес “самых лучших”, слушатели засмеялись, раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Напряжения как не бывало.

    К “самым лучшим” он относил “Сергею Есенину”. После слов:

    “Надо жизнь сначала переделать, переделав - можно воспевать”, -

    он остановился. Этого почти никто не заметил. Но он понял, что следующие четыре строки:

    “Это время - трудновато для пера, но скажите, вы, калеки и калекши, где, когда, какой великий выбирал путь чтобы протоптанней и легше”

    могли бы напомнить больным об их несчастии, обидеть. И Маяковский опустил всю строфу.

    А я-то волновался во время его чтения: что будет, когда он дойдет до этих строчек! Но со стороны, как известно, виднее, а каково выступающему, в эмоциональном порыве.

    Встреча длилась часа полтора. Прощаясь, благодарили поэта и проводили, как близкого человека.

    Перед отъездом из города администрация гостиницы обратилась “с покорнейшей просьбой” написать что-нибудь в книгу отзывов. Маяковский отказывался, но те не отступали:

    - Нам все пишут. Посмотрите, какие здесь знаменитости. Иностранцев много. Послы. Даже американцы. Кто только ни приезжал к нам, все писали. Никто не возражал.

    Раскрыли фолиант. Маяковский удивился:

    - Смотрите, все довольны! Нет, просто странно! Все довольны. Как пишут! Что пишут! Сплошной восторг!

    И он тоже написал несколько слов, но… критических: предложил вывести москитов, которые не давали ему всю ночь спать, и указал на другие недочеты. В книге появился справедливый отзыв, деловое предложение.

    Как-то вечером в Ялте Маяковский понадобился мне по срочному делу, но, против обыкновения, я нигде не мог его обнаружить, дважды пройдя набережную и расспрашивая встречных знакомых о нем.

    С поникшей головой возвращался я к себе в гостиницу, озираясь по сторонам. Внезапно на полутемной террасе вдали заметил чей-то силуэт. Приблизился. Это был Маяковский - мрачный, сосредоточенный.

    Нарушив свойственную ему учтивость, он оборвал меня:

    - Не мешайте, я занят! - И, слегка извинившись, сразу ушел.

    Лишь наутро он посвятил меня в тайну вчерашнего вечера: он шагал по длинному ялтинскому молу с десяти вечера, вернувшись в гостиницу в третьем часу ночи.

    Именно в эту ночь, 15 июля 1926 года, он закончил свое выдающееся стихотворение “Товарищу Нетте - пароходу и человеку”, над которым работал свыше двух недель. Ибо задумал его в день встречи с пароходом “Теодор Нетте”, когда направлялся из Одессы в Ялту 28 июня.

    История парохода сама по себе небезынтересна: построенный в 1913 году, пароход “Тверь” был переименован в 1926 году в “Теодор Нетте”. Отслужив свой век, пароход должен был отправиться в самый дальний наш порт. Этот рискованный рейс поручили капитану М.И. Кислову. Нынче пароход уже потерял свой первоначальный вид и служит в Петропавловске-Камчатском лишь причалом.

    Есть во Владивостоке грузовой пароход “Владимир Маяковский”, и когда он проходит у берегов Камчатки, то, находясь на траверзе причала, традиционными гудками приветствует своего старшего брата “Теодора Нетте”. Это весьма чувствительно и символично - пароходы разговаривают между собой, как в стихах поэта.

    Я несколько раз пытался уговорить Владимира Владимировича зайти в курзал - рядом с гостиницей. Он не соглашался. И вдруг встречаю его на концерте.

    - Просто от скуки зашел. Не особенно люблю концерты.

    В тот день среди других выступал С.Я. Лемешев, тогда еще молодой певец. И хотя Маяковский “не особенно любил концерты”, послушав Лемешева, он сравнил тембр его голоса с собиновским, предсказал певцу большую будущность - и не ошибся.

    После вечера Маяковского окружили артисты “Синей блузы”¹ Маяковский пригласил их на поплавок. “Синеблузники” жаловались: нет репертуара - мало пишут, не интересуются “малыми формами”.

    

    

    ¹ “Синяя блуза” - эстрадные группы - вид агитационного эстрадно-драматического представления в советском театре 20-х годов.

    

    

    - Почему вы “малая форма”? - сказал Маяковский.- По-моему, вы большая форма. Ведь эстрада - самое доходчивое из искусств, не считая кино. А Большой театр, вы думаете, от одного названия - уже большая форма? Я считаю это неправильным. Вы - самая большая форма!…

    Разговоров хватило надолго, не заметили, как минула полночь.

    Когда подали счет, Маяковский - тоном, не допускающим возражений:

    - Довольно, товарищи, довольно, я плачу. А теперь я провожу вас домой, и на этом “дикий кутеж” будем считать законченным!

    “Синеблузники” жили далеко, дороги хватило на добрый час - в гору, почти до Ливадии. Когда вернулись, уже брезжил рассвет.

    Вскоре Маяковский написал для эстрады гротеск “Радио-Октябрь”. Возможно, эта встреча ускорила осуществление его замысла. Премьеру приурочили к 9-й годовщине Октября.

    Умер Дзержинский.

    Эта весть потрясла Маяковского. Он не находил себе места, отказался выступать в ближайшие дни…

    Наконец, отложенный вечер состоялся, но прошел он серьезное, строже, чем всегда. И без того подавленное состояние в день траурного известия усугубилось тяжелой сценой: знакомый Маяковского (директор гостиницы “Россия”), бывший чекист, больной острой формой туберкулеза, узнав о смерти Феликса Эдмундовича, упал в обморок на мраморной лестнице гостиницы, разбив при этом в кровь голову. Все это произошло на глазах Владимира Владимировича.

    Через год в поэме “Хорошо!” появились строки:

    “Юноше, обдумывающему житье, решающему - сделать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь - “Делай ее с товарища Дзержинского”.

    А вскоре Маяковский написал стихотворение “Солдаты Дзержинского”, посвятив его Валерию Михайловичу Горожанину.

    Владимиру Владимировичу очень понравился Гурзуф - роскошный парк, уютный клуб посреди парка и, конечно, домик Пушкина!

    - Сюда входил сам Пушкин, - сказал он у парадной двери. - А куда выходил - не знаю. Возможно, убегал по ночам через черный ход.

    Он внимательно и с явным удовольствием разглядывал домик, фантазируя:

    - А вдруг вышел бы к нам Александр Сергеевич и попросил разрешения прийти сегодня на мой вечер? Я просто не знал бы, куда деться…

    Из всех близлежащих к Ялте курортов Маяковский был особенно доволен санаторием ЦК КП(б) Украины “Харакс” и гурзуфским военным клубом. Здесь собрались квалифицированные слушатели. Приятно удивила Маяковского и расценка мест в военном клубе, посторонние платили в среднем полтора рубля за билет (для них было отведено ограниченное число мест), комсостав - тридцать копеек, а красноармейцы - бесплатно.

    Покидая клуб, он сказал:

    - Приятно выступать перед нашими бойцами и командирами.

    Вслед за нами до моря шли два красноармейца. Они предложили проводить Маяковского до Ялты. Он возразил:

    - Вам нужно отдыхать, набираться сил - для этого вы сюда и направлены.

    Возвращаясь на моторке в Ялту, он вспомнил встречу в военном клубе и двух красноармейцев:

    - Всегда буду здесь выступать. Люблю такие вечера!

    

    “Поп или мастер!”

    

    Мы встретились у подъезда воронежской гостиницы, на главной улице города. В руках у Владимира Владимировича два больших пакета.

    - Что это у вас?

    - В главном - четыре бутылки Абрау.

    - Зачем так много?

    - А вам какое дело?

    - Да на одного многовато.

    - Вижу, что вы в этом ничего не понимаете. А вдруг придут, чем будешь угощать? А о дороге до Ростова забыли?

    Он оказался прав. В гостинице его уже дожидались. Маяковский любил угощать: фрукты - всегда горой, коробки конфет (которых он сам почти не ел)…

    На вечере в Воронеже - много записок. Среди них и язвительно-хулиганские. Часть из них Маяковский оглашал и парировал.

    Еще месяц назад, в Екатеринославе я предложил ему собирать записки: тогда же после вечера он аккуратно завернул их в газету и положил в чемодан. Коллекция записок быстро росла.

    Здесь, в Воронеже, были и такие:

    “Любили ли вы когда-нибудь девушку и какова была ваша любовь? Простите”.

    “Поэт Владимир Маяковский. Открой нам правду, почему ты здесь прочел нам стихи в рифму, а в газете пишешь какую-то мифу, там всегда неразбериха, и ни одного нет рифмой акростиха, тогда как для любителя читать можно такой работой душу измотать”.

    “Как вам кажется Воронеж после Нью-Йорка и друг, городов?”

    “Хоть вы уже и хвастаетесь своей близостью к Пушкину, но до его вы и в несколько лет не дойдете”.

    “Почему вы не пустили в продажу свои сочинения и фотограф. карточки? Они здесь хорошо бы разошлись, и вам бы плюс: дальнейшему кругосветному путешествию”.

    Ответы на эти записки не запомнились. Приведу другие. Например:

    “Почему вы называете себя пролетарским поэтом? Разве вы пролетарского происхождения?”

    Маяковский:

    - Нигде не сказано, что пролетарский поэт должен быть пролетарского происхождения. Я знаю некоторых писателей далеко не пролетарского происхождения. Но они числятся пролетарскими и состоят даже членами РАППа. Я же лично не собираюсь скрывать свое происхождение, тем более что оно никак не влияет на мое творчество. Из моего происхождения я себе дворца не выстроил. В поэме “Про это” у меня есть такие строчки: “Не простой… (В поэме “Про это” - “столбовой”, но читал Маяковский: “не простой”)… “Не простой отец мой - дворянин, кожа на моих руках тонка. Может, я стихами выхлебаю дни, и не увидав токарного станка”.

    “Тов. Маяковский, чем объяснить, что вы в центре всего ставите свое “я”?”

    - В центре как-то заметнее,- улыбнулся Маяковский. Потом серьезно: - А главное, вам надо раз навсегда запомнить, что “я” - это гражданин Советского Союза. “Я” - это бывает условно. И наконец, почему же в тех случаях, когда я говорю о себе или от своего имени, говорить, скажем, от вашего?

    “Группа студентов убедительно просит вас продекламировать “Сволочи”.

    - Я не декламирую, а читаю. Это старое стихотворение. Вместо него я прочту вам более новое. (Под декламацией Маяковский разумел ложный пафос, сентиментальность, напыщенность. Многие еще до сих пор не могут отрешиться от этого слова, хотя в наши дни оно отдает анахронизмом.)

    “Почему другие поэты не занимаются писанием рекламных лозунгов?”

    - Я им тоже говорил об этом, - указывая на зал, как бы адресуясь непосредственно к автору записки, резко бросает Маяковский. Раздался бурный смех и рукоплескания.

    “Уверены ли вы в том, что ваше творчество доступно массе?”

    - Не всем доступно. Еще далеко не все привыкли к стихам. Но если стихи будут внимательно читать и, как полагается, по нескольку раз, то через пятнадцать лет они будут доступны почти всем, а это будет большим достижением. Стихи я проверяю так: они не должны быть похожими на остальных поэтов, и белогвардейцы должны их уничтожать за вредность для них. Это основной критерий.

    “Просим высказать ваш взгляд на С. Есенина и прочитать его стихотворение “На смерть Есенина”.

    Маяковский не мог не использовать ошибки автора записки, приписавшего Есенину стихи на свою собственную смерть: он пренебрег множественным числом слова “просим” и, вытянув руку, как бы указывая на конкретного слушателя, вразумлял:

    - Этот товарищ перенесся в потусторонний мир, и его надо остерегаться. - После чуть заметной паузы добавил: - Особенно соседям!

    В Москве у Маяковского была маленькая комната. Поэтому в гостиницах он любил большие номера, где можно было бы пошагать, а значит, лучше поработать. В Ростове ему предоставили самый большой номер. Он обрадовался:

    - Повезло!

    Еще одна удача. Представители театра просят Маяковского выступить вторично, ведь на сегодняшний вечер все билеты давно проданы. Надо прямо сказать - это наиредчайшее явление в нашей разъездной практике: сами проявили инициативу. Маяковский, конечно, с радостью согласился.

    В номере появляются местные литераторы, рабкоры, комсомольцы.

    Не прошло и часу, как Маяковский притащил в гостиницу десяток бутылок нарзана. К чему такой запас? Дело в том, что в Ростове случилась беда. Примерно месяц тому назад водопроводные трубы соединились с канализацией (об этом писали ростовские газеты, было сообщение и в “Правде”). И хотя к нашему приезду воду уже очистили и ростовчане прекрасно пользовались пресной водой, Маяковский, будучи весьма мнительным и брезгливым, отказался от услуг ростовского водопровода. Он решил пользоваться нарзаном и исключил из обихода все “водяные” блюда: пил нарзан, умывался нарзаном, кипятил чай из нарзана и острил при этом:

    - А как узнаешь, когда чай из нарзана кипит? Ведь он постоянно булькает? Момент кипения невозможно определить.

    Когда Маяковский прошел служебным подъездом на сцену, следом, прорвав пожарный заслон, устремились студенты. В зал им не суждено было попасть - милиция начеку, да и сам-то зал предельно забит.

    Оторвавшись от общей массы, человек двадцать очутились на сцене, у самого оркестра, очевидно заранее обдумав план действий. Но мест там не оказалось: сидели “опытнейшие зрители”- артисты этого театра.

    Начальник пожарной охраны, в каске, коренастый и мрачный, со своим помощником пытался удалить “зайцев” со сцены. В зал доносился шум. Ребята не поддавались.

    В эту раскаленную атмосферу ворвался массивный бас Владимира Владимировича, решившего во что бы то ни стало защитить молодежь:

    - Они мне нужны, без них я не могу выступать!

    - Во-первых, гражданин, бросьте курить, - резко оборвал его пожарник, - а потом я с вами буду разговаривать!

    - Я играю, почти артист, - объяснял ему Маяковский”, - и по ходу действия должен курить. А пока репетирую. Понятно?

    Так, приводя довод за доводом, он настойчиво наступал на пожарника, и тому пришлось отступить. Ребята притихли, будто их и вовсе нет здесь. В этот вечер их можно было причислить, пожалуй, к числу самых взволнованных слушателей.

    На афише крупно - “Поп или мастер?”

    Речь шла о литературе, главным образом о поэзии. Он говорил о своих коллегах по перу. Поэтов в ту пору было сравнительно немного и потому в орбиту включалась часть уже известных имен. Наряду с именитыми приводились фамилии молодых.

    Маяковский радовался каждой удаче любого поэта и тем паче начинающего. Вполне естественно, что в таких случаях он не упускал возможности поделиться своими впечатлениями со слушателями. В то же время он был резок и непримирим, критикуя “недобросовестные” стихи.

    - Меня приводит в бешенство “литературное поповство”, “вдохновение”, - говорил Маяковский, - длинные волосы, гнусавая манера читать стихи нараспев. От поэтов не продохнуть. Среднее мясо их стихов ужасно. Стихотворное наводнение выходит далеко за пределы литературных интересов. Эти стихи уже не стихи, а “стихийные бедствия”. Они вредны для организации молодого сознания. В результате в магазинах ни одной книжки стихов не берут, обманутый читатель обходит ГИЗ (Государственное издательство) стороной. Впрочем, от моих книг в убытке не останетесь.

    У наших молодых поэтов попадаются недобросовестные строчки такого рода:

    Все, что вымеришь взглядом за день, Что тебе напоет станок - Все горой драгоценной клади Ты домой волоки, сынок.

    Дескать: иди, сынок, на завод, хорошенько присмотрись, как и что там лежит, выбери несколько ценных вещичек и постепенно выноси домой, то есть, проще говоря, кради - и все. Вот что получается в результате недобросовестной работы. Поэт хотел сказать одно, а получилось совсем другое.

    Или такой “шедевр”:

    Я пролетарская пушка. Стреляю туда и сюда.

    Нет, ты не стреляй туда и сюда, а стреляй в одно определенное место: стреляй туда, куда надо!

    В одной из южных газет я вычитал “замечательное” стихотворение, четыре строчки из которого я вам прочту, и вы убедитесь в их “гениальности”:

    В стране Советской полуденной, Среди степей и ковылей, Семен Михайлович Буденный Скакал на сером кабыле!

    И когда хохот ослаб, Маяковский продолжал: - Я очень уважаю Семена Михайловича и даже его кобылу уважаю. Пусть она его выносит целым и невредимым из боев. Я могу даже простить автору, что он переделал кобылу в мужской род. Но если кобыле сделать ударение не по тому месту, она может вас занести черт знает куда!

    Неверно, что поэзия - легкое дело, которому можно обучиться, да еще по книжке Шенгели (есть такой профессор), в несколько уроков. Задача не в пять уроков научить писать стихи, но отучить в один урок. Литература, которая должна вести рабочий класс на борьбу, - труднейшее дело в мире. Не всякого из нахрапистых ребят, печатающихся и имеющих свои книги, надо считать поэтом. Рифма - это хорошая плеть со свинцом на конце, которая вас бьет и заставляет вздрагивать. Ошибки свойственны и великим поэтам. Ведь случилось же, что поэт написал о львице с гривой, хотя таковой и не существует в природе. (Лермонтова он не упомянул.)

    Затем Маяковский приводил другое стихотворение и спрашивал:

    - Если у поэта в тексте марша фигурируют кавычки, то как же прикажете маршировать: по два нормальных шага и один укороченный? или вприпрыжечку?

    Зубные врачи и даже служители культа так или иначе состоят в организациях, а поэты еще не объединены и почти не несут ответственности за свою работу. Их “объединяют” лишь длинные волосы.

    Сняв с поэзии поповскую оболочку, мы видим, что делать стихи - такая же черная работа, как и всякая иная. Вдохновение присуще каждому виду труда. На поиски одной рифмочки приходится тратить иногда больше суток, и нормально Маяковский не может сделать в день больше шести-восьми доброкачественных строк. Отцеживай рифмы!

    Я хожу по улицам и собираю всякую словесную дрянь - авось через семь лет пригодится! Эту работу по заготовке сырья надо проделывать постоянно, по принципу восьмичасового рабочего дня, а не в минуты отдыха. Дело не во вдохновении, а в организации вдохновения.

    Стихи в газету особенно трудно писать - срочные, нужно быть гибким, а главное - политически грамотным.

    На вопрос: можно ли забыть рифму в трамвае? - я отвечу: да, можно - я однажды забыл у Страстной площади (ныне - Пушкинская площадь в Москве), вернулся и вспомнил.

    Часто Маяковский предпосылал стихам пояснение: рассказывал предысторию стихотворения, расшифровывал отдельные имена, малоизвестные, переводил иностранные слова.

    Здесь же перед чтением “Сергею Есенину” (которое не раз он объявлял: “Разговор с Сергеем Есениным”) Маяковский сказал:

    - Есенин - безусловно талантливый поэт, но он часто писал не то, что нам надо, и этим приносил не пользу, а вред… Вскоре после смерти Есенина в помещении Художественного театра состоялся вечер его памяти. На фоне тощей, надломившейся березки выступали с “прочувствованными” речами ораторы. Затем Собинов тоненьким голоском запел: “Ни слова, о друг мой, ни вздоха, мы будем с тобой молчаливы”… хотя молчалив был только один Есенин, а Собинов продолжал петь. Вся эта обстановка произвела на меня удручающее впечатление. Я не мог сразу откликнуться на смерть Есенина. Боль утраты остро чувствовал. Я очень ценил Есенина, повторяю, как талантливого человека, и не терял надежды, что творчество его пойдет по другому руслу.

    Очень часто поэты пишут стихи, приспосабливая их к тому или иному празднику или похоронам. Не приняли в редакции - дожидаются следующего случая или, переделав названия и имена, сдают под ту или иную “дату”.

    После смерти Есенина появилась целая армия самоубийц. Прослушав стихотворение, я надеюсь, вы не пойдете по их стопам. Чтобы ответить сразу и на поступающие вопросы, скажу еще вот что: Есенин брал зачастую в своих стихах “раздражающим”, “волнующим”, формальным “дррр”. Есть у него примерно такие строки:

    Да, я знаю, с тобою дрругая. Но и с этой, с любимой, с дрругой, Ррасскажу я тебе, доррогая, Как недавно я звал доррогой…

    Это “дрр” действует в обратную сторону. А иногда оно и раздражающе действует, и этими стихами пользуются, чтобы понравиться девушке. Я считаю, что для этого вообще не нужны стихи. Но если человек решил обязательно воспользоваться стихами, то я бы лично рекомендовал ему прибегнуть к народным частушкам, которые, с моей точки зрения, гораздо сильнее:

    Дорогой и дорогая, Дорогие оба, Дорогая дорогого Довела до гроба.

    После выступления, когда мы остались вдвоем в номере, он поделился со мной:

    - Лишнее доказательство тому, как увлекаются этим внешним “дрр”. Я неправильно цитирую Есенина, читаю строки, лишенные логического смысла, и ни один человек не обратил внимания и ни слова не сказал мне об этом.

    На вечере же, о котором идет речь, Маяковский обратился к залу:

    - Товарищи! Сейчас я вам прочту мое новое стихотворение “Товарищу Нетте - пароходу и человеку”. Нетте - наш дипломатический курьер в Латвии. Погиб при исполнении служебных обязанностей, отстреливаясь от напавших на него контрразведчиков в поезде на латвийской территории. С ним был и другой дипкурьер - Махмасталь¹, отделавшийся ранением. Я хорошо знал товарища Нетте. Это был коренастый латыш с приятной улыбкой, в больших роговых очках. Я встречался с ним много раз. Приходилось ездить в одном купе за границу. Здесь, в стихотворении, встречается фамилия Якобсон Ромка² - ну, это наш общий знакомый. В прошлый мой приезд³ в Ростове на улице я услышал - газетчики кричат: “Покушение на наших дипкурьеров Нетте и Махмасталя”. Остолбенел. Это была моя первая встреча с Нетте, уже после его смерти. Вскоре первая боль улеглась. Я попадаю в Одессу. Пароходом направляюсь в Ялту. Когда наш пароход покидал Одесскую гавань, навстречу нам шел другой пароход, и на нем золотыми буквами, освещенными солнцем, два слова - “Теодор Нетте”. Это была моя вторая встреча с Нетте, но уже не с человеком, а с пароходом.

    

    

    ¹ В вагоне, во время перестрелки, Иоганн Махмасталь (1889-1942) был тяжело ранен. В Риге на вокзале, истекая кровью, он отказался от госпитализации, героически охраняя диппочту, заявив при этом, что не сдаст ее до тех пор, пока не явится человек, которого он лично знает. По этой причине прибывшему сюда секретарю советского посольства он почту не сдал. И только дождавшись своего знакомого тов. Шешнева (генерального консула), Махмасталь выполнил свой долг и перешел на попечение врачей.

    ² Роман Якобсон (1896-1977) - филолог, лингвист. Работал в Гарвардском университете (США) с 30-х годов.

    ³ Маяковский приехал в Ростов-на-Дону 5 февраля 1926 года. О несчастье он узнал 6 февраля. Между февралем и ноябрем и написано это стихотворение (оно датировано - 15 июля).

    

    

    Я недаром вздрогнул. Не загробный вздор. В порт, горящий, как расплавленное лето, разворачивался и входил товарищ “Теодор Нетте”.

    В строке: “В коммунизм из книжки верят средне” - он, при чтении, менял “верят” на доверительное “веришь”.

    Второй ростовский вечер назывался: “Я и мои вещи”. Ниже на афише стояло: “Отчетный разговор за 15 лет”. Маяковский читал отрывки из поэм: “Облако в штанах”, “Человек”, “Ленин”, “Война и мир”, “Флейта-позвоночник”, из пьесы “Мистерия-буфф” - и новые стихи. С такой программой он выступил один раз и никогда больше ее не повторял.

    В Таганроге Маяковский впервые. В нетопленном зале клуба кожевников малолюдно.

    - Зал наполовину пуст, будем считать, что он наполовину полон, - говорит Маяковский, - буду выступать, пока мы все не замерзнем. Возможно, произойдет обратное: я вас сумею разогреть своими стихами. А сам-то я наверное согреюсь.

    И он действительно разогрел аудиторию.

    - Товарищи, - прощался он со слушателями. - Я даю всем таганрожцам возможность выправить свою неловкость. Как только смогу, приеду к вам вторично. Предупредите знакомых. И чтоб в следующий раз было здесь тепло и полно.

    В Новочеркасске с вокзала плетемся в гору на одноконке. Извозчик с окладистой бородой. Маяковский спрашивает его о временах белогвардейщины:

    - Много у вас тут сволочей перебывало? Извозчик басит:

    - Хватало.

    - А какие у вас еще были знаменитости, кроме белых генералов?

    Извозчик тем же тоном:

    - А вот сейчас Ермак будет (и показал на памятник).

    Я сказал Владимиру Владимировичу, что Новочеркасск - студенческий город, и привел некоторые цифры. Он пришел в восторг:

    - Здорово! Такой маленький город - и столько студентов!

    Эпиграфом к стихотворению “Голубой лампас” стали слова:

    “В Новочеркасске на 60000 жителей 7000 вузовцев”.

    А за собором средь сора и дерьма, эдакой медной гирей, стоит казак, казак Ермак, Ермак - покоритель Сибири.

    …

    Электроглаз под стеклянной каской мигнул и потух… Конфузится! По-новому улицы Новочеркасска черны сегодня - от вузовцев.

    Студенты заполнили аудиторию Донского политехнического института. После доклада поэт читал стихи. Записок столько, что ответить на все трудно. На местах - споры, с мест - вопросы. Маяковский приглашает желающих высказаться, и непременно с эстрады:

    - Давайте, давайте, не стесняйтесь! Я работаю один на всех вас - помогайте!

    Нашлись смельчаки. Один доказывал, что “так писать нельзя” - стихи Маяковского непонятны. Его прервал восторженный голос:

    - Люблю Маяковского!

    Это выкрикнул шестидесятитрехлетний профессор-химик Александр Алексеевич Киров. Он стоял у самой эстрады. Студенты настойчиво предлагали ему место, но он столь же настойчиво от него отказывался. Весь вечер он громче всех восторгался:

    - Браво, Маяковский!

    Четыре с половиной часа длилась эта встреча, пожалуй, рекорд, даже для Маяковского.

    После вечера профессор пригласил поэта в свой рабочий кабинет. Рядом - лаборатория.

    - Не могу отпустить вас, Владимир Владимирович, пока не угощу вином своего производства!

    - Ну, что для меня, кавказца, выпить вина!

    - А для меня тем более - собственное.

    Профессор принес из подвала вино. Стаканов нет, пьем из мензурок и пробирок.

    Поклонники Маяковского “унесли на память” его собственный плоский стакан, и он теперь пил тоже из мензурки, правда, стерильной.

    Александр Алексеевич читал свои стихи. Пели любимые Маяковским цыганские песни, “Стеньку Разина” и даже оперные арии. Пела и жена профессора.

    В гостиницу попали к шести утра. В восемь мы на вокзале, а в десять - снова в Ростове.

    Еще в первый день пребывания в Ростове к Маяковскому пришли товарищи из Ленинских железнодорожных мастерских, и он пообещал у них выступить. С такой же просьбой обратились к нему комсомольцы, рабкоры, писатели. Владимир Владимирович должен был в один день (до девяти вечера) выступить три раза. И он, несмотря на вчерашнюю бессонную ночь, сдержал свое слово.

    Огромная столовая Ленинских железнодорожных мастерских выглядела непривычно: даже проходы и подоконники заполнены.

    Прозвучали отрывки из поэмы “Владимир Ильич Ленин”.

    - Понятно вам, товарищи?

    - Понятно! - раздался коллективный ответ.

    - Всем понятно?

    - Всем!

    - Еще читать или хватит?

    - Читайте еще!

    - Товарищи, вопросы есть?

    - Вопросов нет, читайте еще! И Маяковский читал еще.

    Обеденный перерыв окончен, но народ не расходится. Просроченное время обязались отработать в конце дня.

    Маяковский встретился в этот день с писателями, и с комсомольцами, и с рабкорами. Молодежь отправилась на вокзал провожать его. Владимир Владимирович усадил их в буфете за длинный стол и принялся угощать. В последнюю минуту вбежал он в вагон. Провожающие кричали ему вслед добрые слова, а он махал рукой, пока ребята не скрылись из виду…

    В Краснодаре сдает голос: грипп и переутомление. Маяковский расстроен. Чтобы рассеяться, идет в бильярдную.

    - Ведь для бильярда голос не обязателен.

    К вечеру самочувствие ухудшилось. Выйдя на сцену большого Зимнего театра, он просит извинения за хрипоту.

    - Не хочу срывать и постараюсь дотянуть до победного конца.

    От выступлений в Ставрополе и в Новороссийске он отказался.

    

    “МАЯКОВСКИЙ ВО ВЕСЬ РОСТ”

    

    Это было в двадцать седьмом, в Москве, у Политехнического музея, у того самого здания, где не раз проходили боевые литературные “премьеры” Маяковского и накалялся зал во время жарких и шумных диспутов. Звонкий мальчишеский голос выкрикивал: “М-а-я-к-о-в-с-к-и-й в-о в-е-с-ь р-о-ст!!” Я позвал парнишку: “Что продаешь?”

    - Интересную книжку про Маяковского, купите, полтинник!

    - Ну что ж, держи рубль, давай две сразу!

    Тощая брошюра. Имя автора и название - на зловеще черном фоне обложки. Возможно, так придумал или во всяком случае одобрил сам автор - Георгий Шенгели.

    На улице я не стал читать, а лишь воображал себе содержание книжки, как анализ творчества поэта, будучи уверен в том, что данный автор не преминет воспользоваться случаем и для резких нападок.

    Однако то, что я прочитал дома, лишь доказало скудость моего воображения. Даже я, знавший, что Шенгели обижен на Маяковского за критику его книжки “Как писать статьи, стихи и рассказы”, - не мог представить себе, что этот самый Шенгели отважится вылить столько грязи, откровенной брани, нагородить столько вымысла. Конечно, это была месть, и только месть. Он преследовал единственную цель опорочить, низвергнуть поэта: во всем чувствовалась предвзятость. Признанный переводчик, теоретик литературы, эрудированный критик - и злостный пасквилянт? Это казалось несовместимым.

    На своих выступлениях Маяковский критиковал Шенгели главным образом за то, что тот в своей книжке брался в несколько уроков научить писать стихи, следуя чуть ли не точным и определенным правилам. Естественно, что Маяковский возмущался. Он говорил, что этой премудрости вообще невозможно научить, если речь идет, конечно, о настоящей поэзии, о хороших и добросовестных стихах. В слово “добросовестный” Маяковский вкладывал большой смысл. Даже Пушкина он называл “добросовестнейшим” поэтом своей эпохи.

    “Помимо необходимых способностей надо работать до предела, до кульминации, - говорил Маяковский, - надо работать над стихотворением до тех пор, пока не почувствуешь, что больше ничего не сможешь сделать”.

    Сам Маяковский работал над некоторыми стихотворениями неделями, месяцами. В других случаях творческий процесс сводился к одному дню, а то и к считанным часам: “Рассказ литейщика Ивана Козырева”, “Лучший стих”.

    Поэт, верный своему принципу бороться стихами, опубликовал в журнале “Молодая гвардия” стихотворение с длинным и оригинальным заглавием:

    “Моя речь на показательном процессе по случаю возможного скандала с лекциями профессора Шенгели”:

    Я тру ежедневно взморщенный лоб в раздумье о нашей касте, и я не знаю: поэт - поп, поп или мастер.

    …

    Скрывает ученейший их богослов в туман вдохновения радугу слов, как чаши скрывают церковные. А я раскрываю мое ремесло как радость, мастером кованную. И я, вскипя с позора с того, ругнулся и плюнул, уйдя. Но ругань моя - не озорство, а долг, товарищ судья.

    Впервые, пожалуй, я услышал это стихотворение в Харькове, когда Маяковский выступал там совместно с Асеевым, незадолго до появления в печати (март 1927 года).

    В апреле 1926 года на диспуте о книге Шенгели “Как писать статьи, стихи и рассказы” в клубе рабкоров “Правды” Маяковский сказал: “Выпуск этой книги Шенгели так же странен, как если бы ЦК швейников издал бы трактат о том, как вышивать аксельбанты лейб-гвардии его величества полка. Зачем нужна такая затхлая книга? Она является, по моему мнению, сюсюканьем интеллигента, забравшегося в лунную ночь под рояль и мечтающего о вкусе селедки! Приходите ко мне, я вам дам эту селедку въявь, но только перестаньте морочить людям голову своими наставлениями о том, как писать стихи. Их надо делать всей своей жизнью, а не чесать языки о ямбы и хореи…”

    В статье “Как делать стихи” Маяковский писал:

    “Еще раз решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом называется человек, который и создает эти самые правила”.

    В этом же году Шенгели выступил в Москве (возможно, и не раз, и не только в Москве) с докладом, в котором он шельмовал и громил поэта. Выступление это, по существу, явилось преддверием к его книжке “Маяковский во весь рост”.

    Такова предыстория вышеприведенного стихотворения. И вот появляется книжка Шенгели, выпущенная на его собственные средства, под маркой издательства Всероссийского Союза поэтов, да к тому же напечатанная не в столице, а в подмосковной типографии Промторга.

    Опережая события, Шенгели оправдывался - мол, кое-кто заявит, что моя оценка Маяковского вызвана его нападками на мои работы. Это не так: “За тринадцать лет литературной деятельности, - сказано в книжонке Шенгели, - мне приходилось видеть самые различные отзывы о моих книгах и статьях, - в том числе и безграмотные и некорректные; между тем, я лишь раз выступил с ответом на вполне достойную статью В. Я. Брюсова о моих переводах Верхарна…”

    Не поймешь, чего тут больше: лицемерия или трусости?

    Чтобы понять смысл книги, ее цель, авторский стиль, совсем не обязательно затруднять себя чтением всей книги, достаточно познакомиться с ее началом и концом, с ее характерными “шедеврами”.

    А теперь об апофеозе этого “труда”.

    Разбирая стихотворение “Юбилейное” (названное им по-своему: “Пушкину”.- П.Л.), Шенгели говорит:

    “Если и такое оформление дается Маяковскому с большим трудом (о чем он сам заявляет), то у нас лишний повод утверждать, что мастерства у Маяковского нет. Ведь крайне характерно то обстоятельство, что пародии на стихи Маяковского очень легко даются пародистам. Это свидетельствует о поверхности и о дряблости его стиля”.

    Но это, конечно, чушь. Пародии имеются на многих писателей, в том числе и на Пушкина.

    Заключительный абзац брошюрки являет собой пример типичного желчеизлияния:

    “Бедный идеями, обладающий суженным кругозором, ипохондричный, неврастенический, слабый мастер, - он вне всяких сомнений стоит ниже своей эпохи, и эпоха отвернется от него”.

    Все это печаталось в самый урожайный год поэта, в год создания “Хорошо!” и других замечательных произведений. Вот уж подлинно “напророчил”.

    И как бы перекликаясь с Шенгели, в одной из ростовских газет автор рецензии на “Хорошо!” называет поэму недолговечной, картонной аркой, которая скоро отсыреет, встретит равнодушный взор прохожего.

    Я склонен предполагать, что первый автор писал не то, что думал на самом деле, второй же, скорей всего, просто не разобрался в непревзойденной поэме. (К сожалению, среди писателей и критиков той поры - он не единственный.) Но форма этой рецензии и тогда не могла вызвать уважения к автору, Ю. Юзовскому, очень талантливому журналисту, впоследствии - одному из крупных литературоведов и искусствоведов.

    Отвечая на одну из очередных записок по поводу Шенгели (“За что вас кроет Шенгели? Что у вас произошло?”), Маяковский подчеркнул, что тот, кто писал записку, не читал злобной книжки Шенгели, появившейся в ответ на его критику книги, в которой Шенгели пытается научить писать стихи:

    - “Профессор” находит, что я исписался. Я себя утешаю тем, что прежде, значит, у меня что-то получалось. Ну, скажем, до революции. Вместе с тем он называет меня плохим футуристом. Тем самым он утверждает за кем-то право называться хорошим футуристом. И тут же заявляет, что футуризм вообще явление антикультурное и реакционное. Явная неувязка. Другое дело, я уже не раз говорил о том, что футуризм себя изжил и не имеет сейчас никакого практического значения. Это был просто переходный этап.

    Здесь уместно вспомнить, как Маяковский, выступая в Нью-Йорке в 1925 году, сказал: “Футуризм и советское строительство не могут идти рядом. Отныне я против футуризма. Отныне я буду бороться с ним”.

    Борьба с Шенгели была тяжелой, но не бесполезной. В этой полемике Маяковский отстаивал и развивал новаторские принципы поэзии.

    

    ВОЛГА - ЗИМОЙ

    

    Отклонив все намеченные мной маршруты, Владимир Владимирович предложил волжские города. Это было в январе 1927 года. Я советовал дождаться навигации, чтоб соединить полезное с приятным. “Сейчас морозные дни. Придется передвигаться и в бесплацкартных вагонах. Утомительные ночные пересадки…” - говорил я Маяковскому. Но он продолжал настаивать, и меня буквально ошарашил:

    - Во-первых, не люблю речных черепах, а во-вторых - это не прогулка, а работа с засученными рукавами!

    Да, он всю жизнь ездил, творил, выступал с засученными рукавами! Именно эта волжская эпопея, с которой и начался “болдинский” год Маяковского, являет собой яркий пример его титанического труда.

    Мы тронулись вниз по Волге… по железной дороге.

    Нижний. Тридцатиградусный мороз, резкий режущий ветер…

    Лед за пристанью за ближней, оковала Волга рот, это красный, это Нижний, это зимний Новгород. По первой реке в российском сторечьи скользим… цепенеем… зацапаны ветром…¹

    На розвальнях переезжаем реку. Маяковский ежится, цедит сквозь зубы:

    - Не помню таких морозищей. Жаль, интересно было бы поближе разглядеть ярмарку…

    Еще поворот, и, перевалив крутую гору, мы в гостинице “Россия”.

    В номере холодно, неуютно. Маяковский поначалу отсиживается. Приходят молодые литераторы, зовут его в четыре часа к себе.

    

    

    ¹ Простим поэтическую вольность - с вокзала переезжаем мы не Волгу, а Оку. Но, по существу, все здесь рядышком: Волга и ее приток как бы слиты воедино.

    

    

    Владимир Владимирович, как всегда, решил сначала осмотреть город.

    Огромная площадь; прорезав вкривь ее, неслышную поступь дикарских лап сквозь северную Скифию я направляю в местный ВАПП.

    Без пяти четыре - он на собрании литературной группы “Молодая гвардия”. Маяковский просит ребят¹ почитать свои стихи и вместе с авторами обсуждает их.

    Идет живой и откровенный разговор о поэзии, о литературе. Маяковский читает свои произведения.

    Один из вечеров в городском театре назывался “Идем путешествовать”.

    

    

    ¹ Ребята впоследствии стали известными писателями - это Борис Рюриков и Михаил Шестериков.

    

    

    Маяковский спрашивает:

    - Как дела? Народ будет? Интересуются?

    - Может быть, интересуются, но мороз удерживает.

    - Значит, хорошо, что я роздал массу записок. И еще пригласил писателей.

    Но эта “щедрость” не спасла положения. В холодном трехъярусном театре людей мало. Сидят в пальто. Обстановка непривычная.

    Маяковский вышел на сцену в пальто. Я ахнул - это так не похоже на него. Правда, в театре холодно, зал не прогревается, на сцене, как всегда, особенно продувает. И все же - удивительно… Потом я раскусил: это была демонстрация. Он медленно снял пальто и повесил на спинку стула - мол, берите с меня пример.

    Примеру этому последовали лишь единицы, и Маяковский поначалу, стоя на авансцене, молчал, вероятно обдумывал, как разогреть слушателей, как установить контакт, с чего начать?

    - Товарищи! - доверительно обратился он к залу.- Хотя народу мало, но зато каждый на вес золота!

    Зашевелились.

    - Кому будет в результате теплее, покажет будущее: тем, которые пришли на мой сегодняшний вечер, или тем, которые променяли мой сегодняшний вечер на домашний уют и камин!

    Оживление, смех. Кое-кто реагировал немедленно, пристроив свои пальто на пустующие кресла. И вот уже зал принял вполне сносный облик - все пошло своим чередом.

    -

    Владимир Владимирович несколько мрачноват - предлагает “согреться бильярдом”. Начинается своеобразное священнодействие. Первая проблема - выбрать хороший кий: тяжелый, длинный, прямой. Он проверял их в вытянутой левой руке, взвешивал один за другим и прищуренным глазом уточнял прямизну. Потом, отобрав кусок хорошего мела, деловито смазывал кий и смежные суставы пальцев обеих рук.

    Шары любил ставить сам - это как бы часть игры.

    Больше по душе была ему “американка”: самая простая из игр - бей любым любого. На другие игры не хватало терпения. Нравилась быстрая смена положений, движение и азарт. Такая игра частично заменяла физическую работу - ведь он почти не присаживался, шагая вокруг стола. Бильярд служил разрядкой в непрерывной и напряженной работе мозга. Но выключиться совершенно он не мог - то, прерывая игру, он что-то заносил в записную книжку, то как бы по инерции читал или, вернее, нашептывал готовые или строящиеся строчки, найденные рифмы. И наконец, бильярд - хотя и не массовый, но вид спорта.

    Скажем, мне бильярд - отращиваю глаз…

    В углу рта Маяковский мял одну за другой папиросы. Не докурив, прикуривал от нее следующую - за вечер опустошалась целая коробка. Подолгу был молчалив, сосредоточен. А то вдруг начинал сыпать остротами, сохраняя при этом серьезное выражение лица. Лишь изредка появится улыбка - так постепенно настроение менялось: шли стихотворные цитаты, перевернутые, комбинированные слоги. Партнер озадачен и, конечно, отвлекается от своих “прямых обязанностей”.

    Маяковский был искусным игроком и обладал тем преимуществом, что обеими руками (он был левша) с одинаковой силой и ловкостью владел кием. Помогал ему и рост: он доставал любой шар на самом большом столе. Но, пожалуй, основные его качества как игрока - настойчивость и выносливость.

    Часам к четырем утра, когда я уже стоя спал, он подбадривал меня, напевая густым басом (в бильярдной мы были одни): “Еще одно последнее сказанье…” Эту арию он очень любил.

    - Серьезно, еще одну последнюю партиозу. Я покажу класс! Кладу восемь шаров с кия (то есть подряд). Я ведь только разошелся… “Последних сказаний” набралось штук пять…

    Огромные зеленеют столы. Поляны такие. И - по стенам, с боков у стола - стволы, называемые - “кий”.

    …

    Какая сила шею согнет тебе, человечий азарт?!

    На рассвете отправляемся в Казань, с ночной пересадкой в Арзамасе.

    Бесплацкартный холодный вагон. Вещи уложили на верхние полки, а сами уселись внизу.

    Рядом с нами стоял, переминаясь с ноги на ногу, странно одетый человек. Поверх пальто - кожух не по размеру, с поднятым выше головы воротником. Валенки-броненосцы. Шапка почти боярская. Лица не видно. Постепенно, отогреваясь, сосед снял кожух, шапку… Молодой, приятный на вид, с бородкой. Он напоминал толстовского Нехлюдова. Лицо выразительное: в нем и барское, и крестьянское.

    Маяковский разговорился с соседом. Спросил, где работает, куда и зачем едет. Тот постепенно выложил всю свою биографию. Собеседник оказался юристом, едет в район по судебным делам и до утра просидит в Арзамасе в ожидании транспорта, попросту говоря лошадки.

    И тут же, по просьбе Маяковского, выложил суть уголовного дела, которое рассматривается в районе. Увлеклись рассказом… И вдруг юрист, не помню, с чего именно началось, поведал о своей неудаче:

    - Вы знаете, у нас вчера в Нижнем выступал Маяковский. Я очень хотел попасть, но, к сожалению, не смог вырваться: предотъездная суета,

    Владимир Владимирович ему в тон:

    - Со мной такая же история. Я тоже хотел пойти на вечер, но заели командировочные дела.

    - Мне особенно досадно,- продолжал юрист.- Мои родные и близкие были в театре, восторгались, как он здорово выступает. Такой талант! Стихи читает превосходно. Он рассказывал о поездке в Америку.

    Маяковский сумел узнать у собеседника все, что его интересовало. Инкогнито сохранялось надежно. Юристу не приходило, конечно, в голову, что вместе с ним в этом бесплацкартном вагоне едет Маяковский. И он довольно точно пересказывал то, что ему пришлось слышать: как говорил Маяковский о Чикаго, Нью-Йорке, Мексике и т. д. Цитировал даже стихи, приводил кое-какие ответы на записки.

    Расспрашивая нового знакомого, Маяковский интересовался, как воспринимают его стихи. (“Каждый мой слушатель - это десять моих читателей в будущем”. Об этом, очевидно, он и тогда думал.)

    …Владимир Владимирович отказался от речных черепах. Но ему пришлось столкнуться с земными.

    Он спросил:

    - Почему мы так медленно ползем? Не опаздываем ли? Заглянув в справочник и в окно, я ответил:

    - Нет, едем точно по расписанию, четырнадцать километров в час.

    За версты, за сотни, за тыщи, за массу за это время заедешь, мчась, а мы ползли и ползли к Арзамасу со скоростью верст четырнадцать в час.

    На станции Зимёнки вошли и пристроились с мешками у противоположного окна два окающих крестьянина. Они о чем-то горячо спорили. Один при этом энергично уплетал свои запасы: он чавкал, ворчал. Многие его слова с трудом улавливались. Другой, с жидкой бородкой и лукавым взглядом, что-то доказывал, поддевал его. Они то и дело вплетали в разговор нецензурные слова.

    Маяковский молчал. Я, зная, как он не терпит ругани, удивился и решил было сам вмешаться. Но Владимир Владимирович жестом остановил меня. “Не мешайте, пусть поговорят, как привыкли. Иначе у них не выйдет “свободного разговора”. Просто интересно послушать”. (Шепотом, чтоб юрист не разобрал). Искусство требует жертв!

    Он развернул газету и сделал вид, что занят чтением. Временами даже, глядя в окно, поворачивался к ним спиной. Этот “свободный разговор” я узнал в стихотворении “По городам Союза”, кстати сказать, вобравшем в себя все волжское путешествие:

    Напротив сели два мужичины: красные бороды, серые рожи. Презрительно буркнул торговый мужчина: - Сережи!¹ - Один из Сережей полез в карман, достал пироги, запахнул одежду и всю дорогу жевал корма, ленивые фразы цедя промежду. - Конешно… и к Петрову… и в Покров… за то и за это пожалте процент… а толку нет… не дорога, а кровь… с телегой тони, как ведро в колодце… На што мой конь - крепыш аж и он сломал по яме ногу… Раз ты правительство, ты и должон

    

    

    ¹ Сережи - название станции в 22 километрах от Арзамаса. В стихотворении - обобщенное имя крестьян.

    

    

    чинить на всех дорогах мосты. - Тогда на него второй из Сереж прищурил глаз, в морщины оправленный. - Налог-то ругашь, а пирог-то жрешь… - И первый Сережа ответил: - Правильно! Получше двадцатого, что толковать, не голодаем, едим пироги. Мука, дай бог-хороша такова… Но што насчет лошажьей ноги… взыскали процент, а мост не проложать…- Баючит езда дребезжаньем звонким. Сквозь дрему все время про мост и про лошадь до станции с названьем “Зимёнки”¹.

    Так возникла крестьянская тема, которая, вообще-то говоря, скупо представлена в творчестве поэта.

    После утомительного переезда еще более тяжелым было одиннадцатичасовое ожидание в Арзамасе.

    Крохотный неуютный вокзал.

    Маяковский пригласил попутчика-юриста в буфет, где не только негде было присесть, но и стоять негде было. Кому охота в такой мороз выбираться из буфета! Наконец буфетчица освободила столик. Заказали вино. Бутылка оказалась на редкость грязной. Буфетчица вроде оправдывалась: “Давно лежит, никто дорогих не требует”.

    - Ага! Чем грязнее, тем дороже! - пошутил Маяковский. Закусили, немного обогрелись.

    В разговоре, непринужденно, стараясь не “сразить наповал” собеседника, Маяковский наконец назвал себя. Юрист сперва растерялся, а затем весь вечер глядел ему в глаза, как завороженный.

    С его помощью мы еще до начала посадки устроились в “кукушке”, отправляющейся на Арзамас-II. Вагон не топлен, нет света. Вскоре набилось полно народу. Просьба закрыть двери ни к чему не привела. Продрогли: зуб на зуб не попадает. Так просидели мы больше часа. “Кукушка” в эту ночь не пошла - не могли разогреть паровоз. С трудом выбрались из вагона. Встретили юриста. Что делать? Как добраться до цели? Вблизи никаких признаков не только автомобильного, но даже захудалого гужевого транспорта.

    

    

    ¹ В стихотворении названия станций переставлены: крестьяне ехали от станции Зимёнки до станции Сережи.

    

    

    Наш милый попутчик не только раздобыл розвальни, но и взялся нас провожать, хотя дорога его лежала совсем в другую сторону. Семь километров на кляче, через пустыри и рощи, дались нелегко. Мы окоченели. Но помог кожух юриста, которым он догадался покрыть наши ноги. А то и отморозить недолго: мороз под сорок, ветер свищет вовсю, на ночь глядя.

    В Арзамасе-II Владимир Владимирович сердечно распрощался с юристом и, войдя в вагон, мгновенно заснул.

    В Казани, к счастью, мороз значительно ослабел. Настроение заметно поднялось: билеты на оба вечера расхватали в один день. Оперный театр осажден - толпа катастрофически разрастается. Появляется конная милиция - такое я наблюдал впервые. Студенты требовали входных билетов, и дирекции пришлось согласиться. Толпа хлынула в театр. Стеклянная резная дверь разбита. Студенты пробрались даже в оркестр.

    Я объяснил Маяковскому, как пройти в театр. Хорошо ориентируясь даже в незнакомых городах, он обычно находил дорогу без расспросов.

    Пора начинать, а Маяковского нет. Странно и на него не похоже!

    Наконец, догадавшись, что он не может попасть на свой собственный вечер, я взываю к милиции. Его извлекают из толпы уже изрядно помятого. Но он приятно возбужден: ему, пожалуй, нравится все это, он энергично шагает по сцене, раздвигает театральную мебель, чтоб просторнее было. Нашлись “энтузиасты”, которые проникли и под сцену. Их удаляют. Маяковский уговаривает оставить их, но безрезультатно. И “зайцы”, топоча и крича, взмыли из подземелья в небеса. Казалось, рушатся лестницы: втиснулись меж сидящих, заполнили все пространство, нависли с третьего яруса, того и гляди, грохнутся эти человечьи гроздья вниз, на партер.

    Маяковский поднял голову, вперив взор в верхний ярус, открыл от удивления рот и застыл в такой позе на несколько секунд. Зал пуще прежнего расшумелся. Ну как было в эту минуту не возникнуть ассоциации с зияющей пустотой нижегородского театра?

    Маяковскому долго не давали начать: буря аплодисментов, которую не могли остановить ни его поднятая рука, ни призывы. Он развел руками, улыбнулся и сказал:

    - Я уже выступал в Казани вместе со своими соратниками по искусству Василием Каменским¹ и Давидом Бурлюком². Это было в те далекие времена, когда помощники присяжных поверенных говорили про нас, что этих-де молодых людей в желтых кофтах хватит не более как на две недели. Но пророчества эти, как видите, опровергнуты уже тем, что я по прошествии тринадцати лет опять стою перед казанской аудиторией.

    Левый фронт³ является в настоящее время наиболее ярким крылом в искусстве, и представители его завоевывают все большее и большее место в поэзии, драматургии, живописи, архитектуре и даже кино.

    

    

    ¹ В. В. Каменский - поэт (1884-1961).

    ² Д. Д. Бурлюк - художник (1882-1967).

    ³ Левый фронт искусств (Леф).

    

    

    С другими литературными течениями нам не по пути по многим причинам. От ВАПП нас отталкивает его убогая, неквалифицированная литературная продукция. Небрежное отношение большинства поэтов к литературной работе вообще очень характерно для нашего времени. И вообще, - шутит Владимир Владимирович, - поэты, едва что-нибудь напечатав, быстро запоэтничиваются (как, бывало, комиссары закомиссаривались) и воображают себя не только Пушкиными, но даже… Маяковскими.

    Газета “Красная Татария” потом писала об этом выступлении:

    “Такой же большой и мощный, как его образы. Над переносицей вертикальная морщина. Тяжелый, слегка выдающийся подбородок. Фигура волжского грузчика. Голос - трибуна. Хохлацкий юмор почти без улыбки. Одет в обыкновенный совработничий пиджак, лежащий на нем мешком. На эстраде чувствует себя как дома. К аудитории относится дружески-покровительственно”.

    Казанский триумф Владимир Владимирович объяснял главным образом тем, что Казань - старинный университетский город и столица республики.

    - Обязательно еще раз сюда приеду! Столпотворенское вавилонье! Только Шаляпин может сравниться со мной! (Шаляпин был на устах, быть может, еще и потому, что Казань - родина гениального артиста.)

    Студенты хотели еще в театре договориться с Маяковским о его выступлении в университете. Но постеснялись. Утром они робко постучали в дверь номера, а минут через пять их лица сияли от счастья. Выступление было назначено на сегодня в два часа дня. И хотя объявить об этом они смогли незадолго до начала, актовый зал был так же переполнен, как накануне - театр.

    Маяковский буквально загорелся, отменив еще вчера намеченные планы. Он думал, вероятно, о совпадении: сегодня траурный день, третья годовщина со дня смерти Ленина, выступать придется в здании, где учился Владимир Ильич. С этой трибуны, быть может, звучал голос Володи Ульянова и здесь он принимал участие в студенческих “беспорядках”. Обо всем этом думал Маяковский, входя в Казанский университет.

    В эти траурные дни Маяковский нарушил свой постоянный принцип: исключил из программы, в первую очередь, резко-сатирические стихи, меньше острил… Все выглядело строже и спокойнее: отрывки из первой и второй и полностью вся третья часть поэмы “Владимир Ильич Ленин” составили стержень программы…

    Через год, в этом же зале прозвучали проникновенные строки (“По городам Союза”), написанные под впечатлением прошлогодней встречи:

    Университет - горделивость Казани, и стены его и доныне / хранят любовнейшее воспоминание о великом своем гражданине. Далёко за годы мысль катя, за лекции университета, он думал про битвы и красный Октябрь, идя по лестнице этой. Смотрю в затихший и замерший зал; здесь каждые десять на сто / его повадкой щурят глаза и так же, как он, скуласты. И смерти коснуться его не посметь, стоит у грядущего в смете! Внимают юноши строфам про смерть, а сердцем слышат: бессмертье. Вчерашний день убог и низмен, старья премного осталось, но сердце класса горит в коммунизме, и класса грудь не разбить о старость.

    Снова “черепаший” поезд тащил нас свыше суток уже в Пензу. Приехали поздно вечером. Утром явились рабкоры, молодые поэты, приглашали Маяковского к себе. Но он должен уехать из Пензы сегодня же, после выступления в театре. И чтобы товарищи не обиделись, он зовет их в пять к себе в гостиницу.

    Маяковский спрашивает, не знаю ли я, где тут жил Мейерхольд или где он родился.

    - Это можно узнать…

    Вспомнил Владимир Владимирович и другие имена, связанные с Пензой. А пока надо побродить по городу. И он отправился на базар.

    На каждом доме советский вензель зовет, сияет, режет глаза. А под вензелями в старенькой Пензе старушьим шепотом дышит базар. Перед нэпачкой баба седа отторговывает копеек тридцать. - Купите платочек! У нас завсегда заказывала сама царица…-

    Точно в условленное время пришли гости (среди них, как я узнал через много лет, были товарищи, ставшие впоследствии профессиональными литераторами: поэтесса А. Кузьменко, журналисты А. Демидов, Б. Куликовский и другие). Предполагалось, что явится человек десять. Но пришло куда больше - в крохотном номере садятся на кровать, на диван, на стол и… на пол Один Маяковский не садится. Читают стихи, дружески беседуют, засыпают поэта вопросами.

    Помню такой вопрос:

    - Что получилось бы, если бы вы писали обыкновенными строчками?

    - Тогда вам труднее было бы их читать, - ответил Маяковский. - Дело не просто в строчках, а в природе стиха. Ведь читателю надо переключаться с одного размера на другой. У меня же нет на большом протяжении единого размера. А при разбитых строчках - легче переключаться. Да и строка, благодаря такой расстановке, становится значительнее, весомее. Учтите приемы - смысловые пропуски, разговорную речь, укороченные и даже однословные строки. И вот от такой расстановки строка оживает, подтягивается, пружинит. Эта форма отрешает вас от затвердевших канонов, и в наши дни вы перестаете ассоциировать ее со старыми формами, в которые но вое содержание не всегда лезет. Слова сами по себе становятся полнокровными - и увеличивается ответственность за них.

    Но главное, повторяю, в их природе. Заодно добавлю, есть такой критерий: из хорошей строчки слова не выбросишь. А если слово можно заменить, значит, она еще рыхлая. Слово должно держаться в стихе, как хорошо вбитый гвоздь. Попробуй, вытащи! И наконец, стихи рассчитаны в основном на чтение с голоса, на массовую аудиторию. Новое всегда непривычно, товарищи. Трудновато бывает, но зато потом становится интересно. И чем дальше, тем интереснее.

    Беседа закончилась только тогда, когда Маяковский собрался в театр. Но товарищи не расстались с ним: отправились послушать его рассказ о путешествии в Америку.

    У нас все было рассчитано по минутам: с вещами в Нардом¹, начать точно в восемь, перерыв сократить до минимума и ровно в 10 часов 20 минут закончить, иначе опоздаем к поезду на Самару. Договариваемся: если увлечется - зайду в ложу и буду сигнализировать ему, подняв руку: пора кончать. Так и пришлось сделать.

    Небезынтересно отметить, что в Пензе заведующий Политпросветом отказался разрешить вечер Маяковского на том основании, что ему якобы неведомо это имя. (Не скрывалось ли за этим пренебрежение к поэту?) По моей просьбе вмешался горком партии, и разрешение было получено. Вскоре политпросветчика освободили от работы.

    Прекрасно устроились: отдельное купе, сумеет, значит, Маяковский отдохнуть - поезд почтовый, идет часов 12.

    Но суета путешествий, “скачки с препятствиями” были сродни Владимиру Владимировичу. Он любил и остро ощущал насыщенность дня.

    В седьмом часу утра (январь - темно!) в Сызрани узнаю, что нас обгоняет ташкентский скорый. Маяковский, слыша мой разговор с проводником, просыпается.

    Спрашиваю:

    - Как быть? Не пересесть ли? Маяковский еще в полусне, бросает:

    - О чем речь? Конечно. Разделение труда: вы бегите оформлять билеты, а я тем временем соберу вещи.

    

    

    ¹ Интересное совпадение: Народный дом в 1911-1915 годах строил молодой архитектор Алексей Евгеньевич Яковлев, отец той самой Яковлевой, которой Маяковский адресовал в 1928 г. стихотворения “Письмо Татьяне Яковлевой” и “Письмо товарищу “острову из Парижа о сущности любви” (т. IX, с. 381-389).

    

    

    Выйдя из вагона, я понял абсурдность затеи: ветер, мороз, гололед. На перроне ни души. Носильщика нет. Поезда стоят далеко друг от друга (метров 300), в разных концах перрона. Но я все равно пошел. Бежать невозможно, а можно только семенить ногами.

    Я возвращался из кассы, держа в руке билеты и сдачу, когда увидел Маяковского с носильщиком. Но тут, на радостях, должно быть, я поскользнулся, упал и выронил билеты. Быстро подобрав их, я кинулся догонять Маяковского. В эту минуту поезд тронулся, и я услышал крик:

    - О-с-т-а-н-о-в-и-т-е!!!

    И поезд… остановился.

    В это трудно сейчас поверить.

    Сознаюсь, что ни до, ни после этого я не ощущал такой силы голоса Маяковского.

    Мы добежали до середины состава: была открыта дверь только одного вагона, на ступеньках которого стоял начальник поезда. Он-то и наблюдал наш условно-стремительный бег, приняв нас, видимо, за начальство. Вся эта картина, надо полагать, произвела на него впечатление, и он дал свисток. Машинист стал притормаживать.

    Маяковский первым вскочил в вагон, я - следом. Снова свисток, и поезд тронулся.

    На ходу Маяковский бросил носильщику купюру, которая летала по ветру. Владимира Владимировича волновало, подберет ли ее носильщик, и он выглядывал из вагона до тех пор, пока не убедился, что деньги достигли цели. Взяв часть вещей, он удалился в купе.

    - Кто этот здоровый дядька? - спросил меня начальник.- Почему вы останавливаете скорые поезда? Что случилось?

    - Ничего особенного, просто командированные, пересели с почтового, торопимся в Самару, - объяснил я.

    Когда же началась проверка билетов, то выяснилось, что я потерял одну доплату - за плацкарту и скорость. Грозил штраф. При размахе Маяковского сам по себе штраф значения не имел - жаль было затраченных сил.

    Вдруг меня осенило. Весьма учтиво обратился я к начальнику: “Можно вас на минуточку?” И тот вышел в коридор.

    - Помните, вы спрашивали, кто этот здоровый дядька?

    - Ага.

    - Может быть, вы не знаете, а может, слыхали, есть такой известный поэт - Владимир Маяковский.

    - Ну?

    - Ну, так вот это он и сидит в купе.

    Начальник схватился за голову:

    - Подумать только, в моем вагоне живой Маяковский! Познакомь меня с ним.

    Смешно прозвучало: “познакомь”. Будто он не разговаривал уже с Маяковским! Оказалось, он давно любит стихи Маяковского, знает их на память и к тому же сам “занимается стихописанием”.

    Теперь он сидел в нашем купе и постепенно, поборов смущение, разговорился вовсю, читал не только стихи Маяковского, но даже свои. Владимир Владимирович не остался в долгу: знакомил с новыми стихами, делился планами и т. д. Все это напоминало “творческое содружество”. Начальник, боясь упустить минуту свидания, почти не отлучался из купе, несмотря на уйму дел…

    Штрафа, разумеется, мы избежали.

    Начальник поезда мечтал довезти поэта до самого Ташкента.

    - А как же Самара? - засмеялся Маяковский.

    - Ничего, подождут. На обратном пути заглянете.

    Но за пределами фантазии начиналась реальная жизнь. В Самаре новый знакомый помог нам выгрузить вещи и направился было на привокзальную площадь, но Владимир Владимирович преградил ему путь: вещи перешли к носильщику, и мы распрощались.

    В Самаре, в номере Маяковского, всю ночь просидели гости- заезжие москвичи. На этот раз он изменил своему обычаю - есть в ресторане - и завел у себя целое хозяйство: накупил продуктов и вина (любимого грузинского сухого и шампанского).

    - В винах надо разбираться, - говорил он.- Это большая специальность.

    Шипенье пенистых бокалов И пунша пламень голубой.

    Вот кто понимал и чувствовал, что такое вино!

    У нас же некоторые поэты пишут о винах, не имея о них понятия. Надо браться только за то, что знаешь. Надо учиться у Пушкина. Это вам не есенинское “дррр”. Вы чувствуете, как это здорово сделано! Шш и пп - ппенистых, ппунша, ппламень - товарищи, это здорово! Дай бог всякому! Я и то завидую. Пушкин понимал, что такое пунш, с чем его едят и как он шипит. Надо чувствовать это шипение.

    Тем понятнее становится этот рассказ, когда вспоминаешь, как Маяковский на публике говорил: “Вино я всосал с молоком матери - родился среди виноградников и пил его, как дети пьют молоко”.

    Ведь сам-то Владимир Владимирович слыл знатоком винных дел. Зато уж в другую крайность он не впадал: водки не признавал, разве что изредка, за компанию или в торжественно-новогодние дни.

    Не зря Маяковский мчался в Самару - будто чувствовал, что закипит работа. Здесь поэт побил рекорд - четыре выступления в один день: у рабфаковцев, учителей, рабкоров и в партклубе. Как ни подсчитывай, это десять часов чистого разговора с трибуны, да надо учесть еще и беседы в интервалах между встречами. Владимир Владимирович, по натуре человек организованный, в этот день нарушил режим - и вовсе не ел. Кстати, Маяковский говорил не раз:

    - Пища - вещь немаловажная, от нее зависит твоя работоспособность.

    Он высмеивал тех, кто считал неудобным распространяться о таких “низменных материях”, как пища и сон:

    - Таких товарищей я расцениваю как аристократов в кавычках.

    В Саратове - вынужденное заточение в номере. Подолгу смотрел он в окно, выходящее на главную улицу города.

    Не то грипп, не то инфлуэнца. Температура ниже рыб. Ноги тянет. Руки ленятся. Лежу. Единственное видеть мог: напротив - окошко в складке холстика - “Фотография Теремок, Т. Мальков и М. Толстиков”.

    Молодой, здоровый, выносливый Маяковский захворал, как это, кстати сказать, бывало не раз и как это имело место третьего дня в Самаре.

    Но болезнь, правда, не сломила воли поэта. И он решил не срывать намеченных вечеров. Однако возникла другая преграда: Политпросвет всячески пытался затормозить выступления.

    Он требовал представить тексты стихов и подробно изложить содержание докладов (мудрый товарищ, что и говорить). Мне удалось убедить не тревожить больного. Потом, как и в Пензе, все уладилось.

    …На лестнице и вестибюле партклуба Маяковского осаждают, выпрашивают пропуска. Он просит непременно пропустить группу красноармейцев. И прежде чем начать выступление, не забывает проверить - пропущены ли они.

    - Красноармейцы должны всегда проходить в первую очередь и обязательно бесплатно! Ведь они нас защищают!

    Больной Маяковский напрягает голос. Слушателям это незаметно.

    Разговор-доклад назывался “Лицо левой литературы”.

    После окончания мы выходим на улицу, и внезапно Маяковский предлагает спрятаться за кусты - послушать, что говорит публика.

    Раздаются голоса:

    - Здорово читает!

    - Какой нахал!

    - Ну и талантище!

    - Какой остроумный!

    - Подумайте, как он на записки отвечает. Кроет, очнуться не дает!

    - Хвастун здоровый!

    - Вот это да! Говорит без единой запинки!

    - Я сам читал, ни черта не понял, и вдруг - все понятно. Просто удивительно!

    Выйдя из-за кустов, Маяковский резюмирует:

    - Значит, польза есть. А ругань не в счет.

    

    ДВА ПОЭТА

    

    В начале февраля 1927 года я из Харькова телеграфировал Маяковскому о сроках выступлений. Когда же вернулся в Москву, он встретил меня смехом:

    - Не из сумасшедшего ли дома вы давали телеграмму? Зимой - в поле? Бред!

    И показал телеграфный бланк. Там было написано: “Восемнадцатого поле, 10/20 Курске, 22 Харькове”.

    Я протер глаза. Ничего не изменилось. Телеграф перепутал: “поле” означало Тулу, а 10/20 - 19. 20.

    Владимир Владимирович пригласил с собой в поездку Николая Асеева. От Москвы до Тулы время проходит незаметно: поэты беседуют о стихах, играют в “тысячу”.

    - Кто кого? - спрашиваю.

    - Ясно, Асеев. Мне ли с ним тягаться! - отвечает Маяковский. - Я стесняюсь брать с него фору, вам же он свободно даст сто очков.

    У Асеева идеальная память. У Маяковского тоже, но он малость рассеян в игре.

    В Туле берут общий номер.

    В двух газетах - статьи. В одной:

    “Мирная афиша. Даже не плакатной формы. О футуристе Маяковском она говорит скромнее, чем о местном митрополите Виталии. Унылой лентой тянется длинное: “Маяковский” (Лента - 216 сантиметров.- П. Л.).

    В другой газете некий Медведев, восторженно отзываясь о Маяковском, предлагая словесникам изучать “его вклад в сокровищницу русского языка”, писал:

    “Маяковский едет в Тулу. Это хорошо. Владимиру Владимировичу (так зовут Маяковского) давно бы нужно это сделать. Главное, его в Туле, как и везде, знают. Да, да, знают, и обиднее всего - не понимают. Не понимает его тульская интеллигенция (я, конечно, не говорю об исключениях), не понимает его и рабочий класс города Тулы…”

    Газета снабдила статью примечанием: “На спорные положения автора редакция ответит после обмена мнениями”.

    Вечер открыл Маяковский. Он представил Асеева, о котором не упоминалось в афишах (его поездка поначалу не планировалась).

    - Со мной приехал талантливый поэт Асеев. Своими стихами он доставит вам немало удовольствия. Для вас - несомненный выигрыш.

    Выступали по очереди. Пока один читал, другой просматривал записки. Среди них были такие:

    “Приходилось ли вам за границей читать свои произведения, и если да, то как вас там, понимали или нет?”

    “Даешь “Облако в штанах”!”

    “Правда ли, что вы не могли оторваться от “Евг. Онегина” целую ночь?”

    “Ну как, дружок, Тула-то какое произвела на тебя впечатление и не напишешь ли что-либо о Туле?”

    “Вы так живо описывали, как на пароходе тошнило всех на третий класс, так что можно подумать, что вы ехали как раз там”.

    “Тов. Маяковский! Ваши стихи хорошо читает Бася Бисевич¹. Вам далеко до нее!”

    - Я приветствую Басю Бисевич и со своей стороны приложу усилия, чтоб ее догнать.

    Зал расхохотался.

    Поздно ночью отправляемся в Курск, в котором Асеев провел свою юность. Маяковский интересуется подробностями жизни тех лет.

    На первом вечере народ еще был. На втором - четверть зала. Маяковский предложил “зазывать публику”… Принимаем экстренные меры: вход свободный. Я попробовал даже осуществить мысль Владимира Владимировича и вышел на улицу. Но там - ни души.

    …В Харькове на афише уже красуются оба имени и на двух языках.

    Маяковский поначалу обрадовался и тут же возмутился. Фамилии поэтов стояли не по алфавиту. Владимир Владимирович потребовал внушить местным театралам, которые взялись печатать рекламу, что это бестактно, и просил меня в дальнейшем быть в таких случаях настороже. (Ведь я-то послал им текст, придерживаясь алфавита.)

    Когда Маяковский в Москве составлял текст афиши, я удивился: “Почему вы намечаете программу и за Асеева?” Он ухмыльнулся:

    

    

    ¹ Бася Бисевич в те годы была студенткой. Потом она действительно стала артисткой. Произведения Маяковского занимали большое место в ее репертуаре.

    

    

    - Я лучше знаю, что ему нужно читать. Пишите: “Синие гусары”, “Оранжевый свет”, “Через головы критиков”, “Колокола”, “Обрез”, “ 26” и др.

    Все это и вошло в программу вечера.

    Театр Держдрамы (Государственный театр драмы) переполнен. Маяковский вел разговор-доклад: “Даешь изящную жизнь”.

    В Технологическом институте состоялся вечер специально для студентов - билеты очень дешевые. Маяковский одобрил:

    - Вот видите, все довольны: и студенты, и мы. Опыт удался. Дешево и полно. Так и надо: бить на количество. Это самое важное.

    Невзирая на февраль, сам по себе город Киев, неповторимый по своей красоте, вселял в обоих поэтов дух бодрости и задора. Много и успешно выступали. В один из вечеров прекрасно провели время у знакомых Владимира Владимировича. Прилив чувств наблюдался и назавтра, когда поэты затеяли почему-то посреди дня “пасьянс”. И это, казалось бы, мирное занятие превратили в азартную игру - страсти разгорались. Но игровой запал внезапно был нарушен. Я принес свежий номер “Известий”. Развернули. Маяковский вскочил:

    - Как могли напечатать такую дрянь?

    Вспылил и Асеев.

    Подвал за подписью Полонского назывался “Леф или блеф?”.

    Они читали, перечитывали, снова возвращаясь к отдельным местам. Отшвыривали газету и опять хватались за нее, в пылу раздражения намечая план разгрома автора…

    В Харькове получили продолжение этой статьи - в “Известиях” от 27 февраля. А месяц тому назад их задела в той же газете статья Ольшевца “Почему Леф?”, которая вместе с вышеупомянутой стала предметом обсуждения на собрании сотрудников журнала “Новый Леф” 5 марта 1927 года в Москве.

    Для того чтобы познакомить хотя бы со стилем и духом статьи “Леф или блеф?” со скромным подзаголовком - “Заметки журналиста”, стоит привести выдержки:

    “Перебрасываю страницы: статья “Караул” Владимира Владимировича Маяковского. Почему кричит “караул” наш знаменитый поэт?! Оказывается, написал он сценарий, про который сам Виктор Шкловский сказал: “Тысячи сценариев прочел, а такого не видел. Воздухом потянуло. Форточку открыли”. Но правление Совкино сценарий отвергло. Об этом вот происшествии и кричит “караул” в редактируемом им журнале В. В. Маяковский… По отрывку трудно судить о достоинствах целого. Но если “целое” походит на опубликованную часть, - я за Совкино! Пусть кричит “караул” один Маяковский. Времени у него много, делать ему, очевидно, нечего. Заставлять же кричать “караул” многотысячную массу кинозрителей нет смысла…

    В статье, написанной в стихах, Маяковский договаривает то, чего не договорила передовица. В нашем искусстве и реализма всамделишного нет. Настоящие “реалисты” это - они, лефы, а все прочие - “блюдо - рубле - и тому подобные “лизы”¹.

    

    

    ¹ Цитата из стихотворения “Письмо Горькому”, названного критиком умышленно “статьей в стихах”. Мысль поэта здесь искажена.

    

    

    …“И дальше рубленой прозой сухо рассказывается о том, что они, лефы, без истерики, деловито строят завтрашний мир. Скажите, пожалуйста! А мы этого-то и не заметили!”

    Статья была издевательской. И хоть в ее “послесловии” говорилось, что она якобы не направлена против Маяковского, Асеева, Третьякова, Шкловского и других лефовцев, что, мол, “взятые порознь - они заслуживают всяческих похвал: имена их - среди самых видных в рядах советской литературы”, на самом же деле Маяковский был представлен в статье в ложн