МИРОВОЙ КРИЗИС
1911 – 1918.
Уинстон С. Черчилль.
Сокращённое и пересмотренное издание
С дополнительной главой о сражении при Марне.
Книга 1. “1911 - 1914”. Переведено Crusoe (crusoe.livejournal.com), 2005 – 2007г, с издания:
“The World Crisis, 1911-1918” (Paperback) by Winston Churchill (Author), Martin Gilbert (Introduction). Free Press, Published by Simon & Shuster New York
ISBN-13: 978-0-7432-8343-4
ISBN-10: 0-7432-8343-0
Полдень. Летняя отрада.
Дрёма, тишь. Ручей журчит.
В сон ворвался рокот ада -
Барабан вдали стучит.
Он повсюду, звук зловещий
Между солнцем и травой -
Братья наши пушкам в пищу
Маршируют на убой.
"Шропширский паренёк", XXXV.*
(Везде, где это отдельно не указано, перевод Crusoe).
Часть первая
Моей жене.
Оглавление.
Глава 2. На пути к Армагеддону.
Глава 5. Фронт Северного моря.
Глава 6. Ирландия и европейское равновесие.
Глава 9. Война: переправа армии.
Глава 10. Вторжение во Францию.
Глава 13. Антверпен и порты Канала.
Глава 15. Коронель и Фолкленды.
Глава 16. Бомбардировка Скарборо и Хартлпула.
Предисловие.
За десять послевоенных лет я написал четыре тома, теперь они сведены к одной книге. Я давно желал соединить материал в единое целое и придать работе форму, доступную широкому читателю. Книги предыдущего издания выходили с интервалом в два года: отсюда неизбежные повторы и диспропорции. Более того: на свет успело появиться множество печатных трудов, и сегодняшний читатель знает не в пример больше. В новом издании весь материал переработан, и продолжительное повествование получило сжатую форму. Я не увидел нужды в существенном изменении фактической основы, принципы изложения и выводы остались теми же, что и были. Основные документы перепечатаны в неприкосновенности. Вместе с тем, удалена масса технических подробностей и некоторые, потерявшие смысл за десять послевоенных лет, оправдания моей собственной деятельности. Я уделил первостепенное внимание главной теме повествования и отодвинул частные, связанные с моей работой, вопросы.
Тем не менее, и повсюду, где это оказалось возможным, использованы новые сведения. Эпизод с отставкой лорда Фишера несколько изменён. Теперь я вижу дело по иному, разоблачения в мемуарах Асквита и биографы самого Фишера осветили поведение старого адмирала куда как менее милосердным светом. Я изучил новейшие и достоверные материалы и существенно дополнил рассказ о великих битвах во Франции. Но суть моих взглядов не изменилась, и я остаюсь при прежней критике ошибок военного времени в морских, военных и политических делах.
Новая редакция выдержана в едином стиле: автор, в меру своих сил, следует методам Дефо и использует композицию “Записок кавалера”. Исторические эпизоды нанизаны на прочную нить беспристрастных воспоминаний. Работа не претендует на всеобъемлющий охват событий, но поможет найти ключевые проблемы и важнейшие решения в неимоверной массе материалов о войне. Я вознамерился и постарался – усердно и честно – раскрыть перед читателем ход и подоплёку военных дел. Случилось так, что большая часть десяти или даже двенадцати лет моей жизни во времена Великой войны прошла за работой на ответственейших постах: первый лорд Адмиралтейства, министр военного снабжения. Я оказался в потоке грандиозных событий и досконально знаю их подоплёку.
Читатель найдёт в книге факты, цифры и выводы: я ручаюсь за их достоверность. Отдельные тома переведены на семь, а то и более, языков, стали предметом критики и обсуждений в тысячах статей. Но я не желаю переделок - малозначительные вопросы по существу общщих выводов не дают к тому повода, перед вами завершённый труд и я уверен, что историки будущего не поколеблют его в неотъемлемых основах.
Уинстон С. Черчилль,
Чартвелл, Кент.
1 июля 1930.
Глава 1.
Чаша гнева.
1870-1904.
В благословенные дни королевы Виктории мало кто мог вообразить будущее с его жесточайшими испытаниями и великими победами. Граждане привычно толковали о славе британской империи, восхваляли Провидение за заботу, за спокойное довольство, за благополучное избавление от многих опасностей длинного пути.
История военных усилий британского народа в изложении для школьников, завершалась падением Наполеона; казалось, что ничто на море и суше не может превзойти величия Ватерлоо и Трафальгара. Невиданные, небывалые виктории мнились предназначением, подобающим финалом долгой юдоли островного народа, исходом тысячелетних дерзаний, завершением пути от малости и слабости к мировому главенству. Три раза за три столетия Британия спасала Европу от военного порабощения. Три страны, Нидерланды, Бельгия и Люксембург троекратно оказывались в лапах военных насильников: Испании, французской монархии, французской империи. И трижды, Британия, оружием и политикой, в союзах и в одиночестве, опрокидывала агрессора. Всякий раз борьба начиналась при полном превосходстве врага, каждая схватка затягивалась на долгие годы, Англия рисковала всем и всегда выигрывала; последняя победа стала и величайшей: мы обрели её среди грандиозных руин, в битве с неприятелем самой ужасной силы.
Именно такими словами учитель завершал урок; как правило, на этом заканчивался и учебник. История показывает как страны и империи поднимались к зениту могущества, блистали, перерождались, терпели крах. Со времён королевы Елизаветы, Англия, троекратно и успешно, преодолела один и тот же путь, прошла через одну и ту же последовательность грандиозных событий: мыслимо ли четвёртое повторение? Вообразимы ли дела куда как большего размаха? Но случилось и мы, живущие сегодня, тому свидетели.
Неимоверная мощь противоборствующих сторон и чудовищные средства разрушения отличают Великую войну от боевых схваток древности; предельная безжалостность – от войн современности. Военные кошмары всех времён явились разом, одновременно и мирное население, наравне с солдатами, нашло себя в их гуще.
Великие державы отринули просвещённость перед угрозой самому государственному бытию. Германия встала на путь террора, распахнула врата ада, и жертвы насилия пошли за ней следом, шаг за шагом, в отчаянном и понятном желании мести. Каждый случай поругания человечности, любой отход от норм международного права побуждал к ответным, новым репрессалиям, нарушителю воздавалось надолго и сторицей. Борьба шла непрерывно, без перемирий и переговоров. Раненые солдаты умирали на нейтральной полосе среди гниющих мёртвых тел. Торговые и нейтральные суда, плавучие госпитали шли на морское дно; тонущих предоставляли собственной участи, удержавшихся над поверхностью вод расстреливали. Счёт шёл не на отдельных людей, но на целые народы и их морили голодом: истово, чохом, без различия пола и возраста, в надежде привести к покорности. Артиллерия крошила города и памятники. Бомбы падали, не разбирая цели. Ядовитые газы многих сортов душили и жгли солдат, для кремации живых людей выдумали особый, жидкий огонь. Объятые огнём человеческие останки падали с небес, моряки медленно умирали от удушья в темноте морских глубин. Военным усилиям мешало лишь оскудение людского поголовья. Не армии, но народы потерпели в годах борьбы и бежали с единого, огромного поля брани; вся Европа, большая часть Азии и Африки обратились в сплошное военное ристалище. К концу битвы, для христианнейших, просвещённых и учёных государств оставалось лишь два запрета - на пытки и каннибализм: в них не было практической пользы. Но мужественные сердца людей вынесли всё: мы, наследники каменного века, потомки покорителей природы с её тварями и катаклизмами, приняли ужасную, братоубийственную муку в неожиданной стойкости. Разум высвободил душу из средневековой робости и человек вышел на смерть в природном достоинстве. Нервная организация людей двадцатого века вынесла моральные и физические тяготы непосильные для наших примитивных предшественников. Человек остался непоколебим в непрерывной череде испытаний, он шёл в ад бомбардировок, возвращался из госпиталя на фронт, выходил против стай голодных субмарин и не терял себя, но нёс через муки свет здравого и милосердного разума.
В начале двадцатого века никто не замечал скорости развития цивилизации. Народы познали свою истинную силу лишь в конвульсиях битвы. И после первого года войны вряд ли кто-то понимал, какие ресурсы – воинские, материальные, духовные, чудовищные, почти неисчерпаемые - стоят за каждым из противников. Чаша гнева переполнилась, накопленная мощь хлынула через край богатых закромов. Цивилизованные сообщества наливались соками со времени наполеоновских войн и почти не мерились силами с 1870 года. Местами и временами случались военные эпизоды. По поверхности, непрерывно и спокойно подъемлемой приливом, пробегало и спадало волнение. Ужасный звук труб Армагеддона застал человечество в невиданных доселе силах, в состоянии, невообразимом и для самого оптимистичного ума прошлого, в неустрашимости, выносливости, способности мыслить, заниматься науками и машинерией, в умении организовывать дела.
Викторианская эпоха прошла в накоплении общественных средств, но росли не только груды материальных ценностей: весь мир развивал и умножал элементы и факторы государственной силы. Образование распространялось среди многомиллионных народных масс. Наука отпирала неисчерпаемые кладовые природы. Перед нами распахивались двери, одна за другой. Человечество несло свет в тёмные и загадочные прежде ходы, разрабатывало и открывало для общего пользования штольню за штольней, штрек за штреком и в каждой галерее находились ходы в две новые, а то и более. Каждое утро мир узнавал о запуске новых машин. Наступал вечер, время отдыха и ужина, но машины продолжали работу. Мы спали, а колёса продолжали крутиться.
Общественный разум не отставал. Дизраэли говорил о начале девятнадцатого столетия: “В те дни Англия была домом для немногих – для очень немногих.” Каждый год правления Виктории разрушал и двигал границы. Каждый год новые тысячи частных людей задумывались о своей стране, о её истории, обязанностях перед прочими державами, перед миром, перед будущим и осознавали огромную меру личной ответственности за наследство, полученное по праву рождения. Каждый год широкое сообщество квалифицированных рабочих получало изрядную порцию новых материальных довольств. В какой-то мере, прогресс облегчил и трудный удел народных масс. Улучшилось здоровье и телосложение популяции тружеников, жизнь мастерового и его детей стала светлее, умножились гарантии на случай некоторых, самых тяжких ударов судьбы, пролетарий заметно вырос числом.
Взревели трубы войны и у каждого класса, у всех чинов и званий нашлось что-то для отечества. Одни предоставили нуждам страны свой ум, другие – богатство, кто-то вложил в дело энергию и азарт предпринимательства, иные – замечательную личную храбрость, упорство силы, терпение слабости. Но никто не дал больше и с большей охотой, чем простые люди - женщины и мужчины, без никаких сбережений, с единственным источником пропитания – нерегулярным месячным жалованием, с имуществом из скудной домашней утвари и носимой одежды. Они живо различали добро и зло, хранили верность привычным знамёнам, любили и гордились отечеством. Именно они отвели от нас беду в долгих испытаниях: мир не видывал подобных людей.
Но эволюция не остановилась у какой-то государственной границы. Во всех суверенных странах, малых и великих, неуклонно рос национализм и поднимался патриотизм; во всех государствах, свободных и несвободных, бытовали законные организации и институты – объединения граждан, они пестовали народное чувство и придавали ему вооружённое направление. Не пороки, но более добродетели национального духа получили неверное или вредное развитие от правителей и привели их к гибели, а мир - к катастрофе.
Как велик их грех, в чём, на деле, повинны руководители Германии, Австрии, Италии, Франции, России, Британии? Можем ли мы предположить в этих высокопоставленных и ответственных людях злокозненные намерения и волю к исполнению чёрного дела? Если изучение причин Великой войны и вызывает какие-то эмоции, то это, прежде всего, ощущение скверного контроля человека над ходом дел мировой важности. Прекрасно сказано - “людям более чем свойственно ошибаться в своих планах.” Не будем спешить с обвинением побеждённых во всех грехах, равно как и с полным оправданием победителей, но вообразим самого компетентного человека: ум его не безграничен, авторитет пререкаем, он действует среди общественного мнения и может работать над трудной задачей лишь временами и отчасти; поставим полномочного эрудита перед сложнейшей задачей, перед проблемой, много выше его возможностей, огромной, переменчивой во времени, с неисчислимым количеством деталей – вообразим всё это и задумаемся. Более того - одно событие влекло за собой другое и никто не смог разорвать их цепь. Германия тащила всех за собой, в жерло вулкана, бряцая оружием, упорно, безоглядно и грубо. Это истина, но непременное и яростное негодование России и Франции двигалось Германией и ею же двигало. Что могла предпринять Британия? Возможно, что какие-то уступки в материальных интересах, некоторые обязывающие шаги - дружеские и, вместе с тем, непреклонные - могли бы своевременно примирить Францию с Германией и дать миру великий союз: единственный способ сохранить спокойствие и процветание Европы. Я не могу этого утверждать, но знаю лишь одно: мы, со всевозможными усилиями вели страну в сгущающихся сумерках вооружённого мира, старались уйти от войны сами и отвести прочих, но когда случилось – прошли через шторм и спасли Британию.
Вражда Франции и Германии началась издавна, здесь нет нужды перечислять древние инциденты, писать историю столетних конфликтов, равно как и оценивать правоту или провокативность действий той или иной стороны. Откроем историю Европы с новой главы: 18-го января 1871 года, Версальский дворец, германский триумф, провозглашение единой немецкой империи. Звучат слова: “Европа потеряла госпожу и обрела хозяина.” В мир вошла молодая, могучая держава с основанием в обильном населении, вооружённая науками и познаниями, организованная для войн и коронованная победой. Истощённая, побитая, расчленённая, одинокая Франция, обречённая решительным и усугубляющимся демографическим упадком, лишилась Эльзаса, Лотарингии и ушла на второй план, в изоляцию, со стыдом и в скорби об утраченной славе.
Но вожди германской империи не питали иллюзий и видели в поверженном антагонисте грозный нрав и непреклонную решимость. “То, что мы добыли оружием за полгода – говорит Мольтке – придётся защищать оружием полвека, чтобы не потерять снова.” Бисмарк, с его рассудительностью, пожелал ограничиться Эльзасом, но военные вынудили взять вдвое, и германский канцлер встревожился: с той поры и до конца политической карьеры, предвиденье мрачного будущего не оставит его.
В 1875 году Германия вознамерилась вновь сокрушить возрождающуюся Францию. На этот раз, настроение мирового сообщества и решительное противодействие Британии обуздали Бисмарка и канцлер, с присущими ему энергией и талантом, приступил к защите германского господства и имперских завоеваний системой международных союзов. Он знал, что цена мира с Францией слишком высока для Германии. Он понимал, что его детище, новая империя, не уйдёт неизбывной ненависти грозного народа. Он видел непререкаемый императив и, с необходимостью, выводил из него следствия. Германия не могла позволить себе более врагов. В 1879 году, канцлер заключил союз с Австрией. Через четыре года партнёрство расширилось до Тройственного союза: Германия, Австрия, Италия. Секретный договор 1873 года вовлёк в альянс Румынию. Но одной страховки категорически не хватало: потребовался и появился договор перестраховки. Тройственный союз не помогал канцлеру в главном страхе: возможной коалиции Франции и России. Он понимал, что ничем не сбалансированное объединение с Австрией нёсёт в себе естественные предпосылки франко-русского сближения. Не стоит ли поработать над союзом трёх императоров – германского, австрийского и русского? Это принесёт ошеломительные преимущества и прочную безопасность. Прошло шесть лет; в 1887 году, интересы России и Австрии столкнулись на Балканах, конфликт разрушил главную, безукоризненную схему Бисмарка и канцлер – за неимением лучшего – обратился к договору перестраховки с Россией. Договор защитил Германию от агрессии со стороны объединённых России и Франции. Другая сторона, Россия, упрочилась на Балканах: австро-германский союз обязался не препятствовать русским интересам на полуострове.
Канцлер шёл на предусмотрительные меры и пускался в умелые предприятия с целью дать Германии мир и довольство плодами победы. Система Бисмарка предполагала непременную и продолжительную дружбу с Великобританией. Это диктовалось необходимостью: все знали, что Италия никогда не пожелает войти в какие-либо дела, чреватые войной с Англией; сегодня нам известно, что Рим настоял и выразил свою волю в особой статье оригинального, секретного текста договора о Тройственном союзе. Поначалу, Британия весьма благоволила альянсу трёх. Франция лечила раны в изоляции, Германия утвердилась в положении континентального гегемона и пользовалась всеми преимуществами бурного индустриального развития: так прошёл конец девятнадцатого века. Политика Германии поощряла Францию искать утешения в колонизации новых земель: Бисмарк уводил Францию из Европы и, попутно, способствовал удобным для Германии франко-британским трениям и соперничеству.
В Европе стало сумрачно, но тихо, Германия процветала в мощи и великолепии – так продолжалось двадцать лет, до 1890 - года падения Бисмарка.
Железный канцлер ушёл от долгих трудов, и новые власти кинулись крушить его совершенную политическую конструкцию. Скверное турецкое управление довело Балканы и Ближний Восток до опасной точки возгорания. Прилив пан-славянизма и сильное антигерманское общественное течение в России набирали силу и размывали основание договора перестраховки. Рост германского аппетита сопутствовал процветанию страны. Европы более не хватало, империя обратила взор к колониям. Германия превзошла всех в армии и задумалась о флоте. Молодой император, свободный от опеки Бисмарка, нашёл в преемнике канцлера – Каприви – и новых государственных чинах меньшего ранга обходительных помощников; началось радостное освобождение от обузы гарантий и предосторожностей: опор германской безопасности. В виду Франции, постоянного и явного врага, император отбросил договор перестраховки с Россией и, через несколько времени, начал соперничать с Британией на морях. Два роковых решения положили начало медлительным процессам; прошли годы, пришло время и мир увидел результат.
В 1892 году дела пошли вопреки всей политике Бисмарка. Россия и Франция заключили военную конвенцию. Союз не имел немедленного эффекта, но, на деле, изменил Европу. С этого времени, бесспорное - и благоразумное - господство Германии на Континенте сменилось балансом сил. В Европе образовались две мощные комбинации, два объединения безмерных военных ресурсов; они соседствовали, медленно оборачиваясь друг против друга.
Перегруппировка великих держав причинила Германии заметное неудобство, ничуть не угрожая войной. Настроение Франции не претерпело изменений, страна не могла не мечтать о возврате отнятых провинций, но французский народ в основе своей миролюбив, все общественные слои помнили о страшных последствиях войны и ужасной мощи Германии.
Более того, Франция не полагалась на Россию в обстоятельствах одностороннего конфликта с Германией. Договор подписан, но начинает действовать лишь в случае германской агрессии. Что значит “агрессия”? Основательно вооружённые стороны сходятся в споре: в какой именно момент тот или этот спорщик становится агрессором? России, по любому счёту, остаётся широкое поле для действий по собственному усмотрению, она рассудит дело и примет во внимание все обстоятельства, но рассуждения пойдут под возможный аккомпанемент заявлений о чужой для страны войне и миллионах русских жизней. Слово царя, конечно же, твёрдо. Но попытка бросить нацию в доблестную и непопулярную битву иногда губит и царей. Политика великой страны при чрезмерной зависимости от настроения одной-единственной персоны может измениться с устранением последней.
Итак, германское давление давало многие поводы к началу войны, но Франция не была вполне уверена в непременном выступлении России.
Так выглядел баланс сил, пришедший на смену несомненному доминированию Германии. Британия осталась вне обеих систем, нас защищало подавляющее и до поры неоспоримое превосходство на морях. Ясно, что позиция Великобритании имела особую важность: наш переход в тот или иной лагерь обеспечивал союзникам Англии решающее преимущество. Но лорд Солсбери не выказал желания воспользоваться благоприятной ситуацией. Он продолжал следовать традиции: дружелюбные отношения с Германией и невозмутимая отстранённость от запутанных дел Континента.
Германия с лёгкостью отошла от России, но отчуждённость в отношениях с Англией укоренилась, хоть и дала всходы далеко не вдруг. Должно было постепенно разорвать и разрушить многие связи и основания. Великобританию и ведущую страну Тройственного союза накрепко связывало многое: родство царствующих фамилий, естественность коммерческих отношений, старинный англо-французский антагонизм, память о Бленхейме, Миндене и Ватерлоо, долгие споры с Францией о Египте и колониях, русско-британское недоверие в азиатских делах. Английская политика не препятствовала Германии в новых, колониальных устремлениях: мы не раз, как, например, в случае с Самоа, активно помогали немцам. Солсбери полностью откинул соображения стратегии и обменял Гельголанд на Занзибар. Германская дипломатия не отличалась любезностью и при Бисмарке. Немцы постоянно искали нашей помощи в напоминаниях, что иных друзей у Британии нет. Они пытались впутать нас в мелкие неприятности с Францией и Россией. Каждый год Вильгельмштрассе пытливо искало на Сент-Джеймском дворе новых услуг и уступок – ежегодный аванс в уплату за добрую дипломатическую волю. Каждый год немцы пакостили нам в делах с Францией и Россией под нравоучения о счастии для Британии – страны глубоко непопулярной и окружённой могучими врагами - иметь друга в лице Германии. Кто бы в Европе считался с Англией, исчезни или переметнись на другую сторону германская помощь и влияние? За двадцать лет подобных манифестаций в Форин офисе успело вырасти и проникнуться стойким антигерманским духом целое поколение британских дипломатов.
Дипломаты стенали, но Англия шла традиционным политическим курсом. Империя беспечно взирала на колониальное распространение Германии. Растущий градус торгового соперничества не шёл ни в какое сравнение с ростом и значением взаимной коммерции. Мы нашли друг в друге наилучших во всей Европе торговых клиентов.
В 1896 году, после рейда Джеймсона, император Германии поздравил президента Крюгера известной телеграммой: сегодня мы знаем, что послание не было личной инициативой кайзера, но государственным решением. Британия ответила лишь кратковременной сердитой вспышкой. Обратимся к времени бурской войны: приступы германского гнева и попытки сколотить антибританскую коалицию из государств Европы не отвратили Чемберлена от идеи союза с кайзером; в том же, 1901 году, Форин офис предложил включить в альянс Японии и Британии третью страну – Германию. В те времена, франко-британские разногласия были чуть ли не серьёзнее британо-германских, а на наше морское превосходство всерьёз не покушалась ни та, ни другая сторона. Мы равно отстояли от Тройственного союза, франко-русской конвенции и не имели желания ввязываться в континентальную свару. Старания Франции вернуть потерянные провинции не находили отклика ни в одной политической партии, английское общество оставалось к ним безразлично. Мысль о сражениях британской армии на Континенте против могучих европейских врагов воспринималась всеми как верх глупости. Лишь угроза главному жизненному нерву Британской империи могла прервать наше безмятежное и терпимое безучастие в континентальных делах. И угроза воспоследовала.
“Среди великих держав лишь Англии непременно нужен сильный союзник на Континенте и она не найдёт лучшего, чем объединённая Германия; никто, кроме нас, не отвечает всей совокупности британских интересов: мы никогда не притязали на власть над морями” – так завещал Мольтке.
С 1873 по 1900 год флот Германии ничуть не намеревался войти в необходимую для “войны с великими морскими державами” силу. Но 1900 год стал переломным: Германия приняла Морской закон.
Преамбула документа звучала так: “В сложившихся условиях, для защиты германского товарооборота и коммерции нам не хватает лишь одного: линейного флота, достаточного для того, чтобы даже самый сильный из возможных неприятелей увидел в морской войне с нами возможную угрозу собственному превосходству на морях.”
Решение первенствующей в сухопутных вооружениях страны Континента завести второй – как минимум – по силе флот стало событием первой величины в международных отношениях. Успешное исполнение германских намерений с несомненностью возвращало нас, островитян Британии, в прошлое: в подобные и ужасные для Англии исторические обстоятельства.
До сих пор британские морские приготовления исходили из двухдержавного стандарта, а именно: флот Англии должен убедительно превосходить объединённые морские силы двух следующих за нами сильнейших морских держав, в те дни - Франции и России. Возможность появления на морях третьего европейского флота, сильнейшего чем каждый из двух упомянутых, меняла жизнь Британии самым серьёзным образом. Германия вознамерилась строить флот. Немцы, не обинуясь, собрались помериться с нами силой на морях и мы более не могли оставаться в “блестящей изоляции” от европейской системы.
Пришлось искать надёжных друзей. Один нашёлся на противоположном конце света – островная, как и мы, империя; в той же, что и Англия, опасности. Союз между Великобританией и Японией был оформлен в 1901 году. Мы более не могли позволить себе опасные, чреватые конфликтами, разногласия с Францией и Россией. В 1902 году правительство Бальфура и Лансдауна твёрдо взяло курс на улаживание спорных вопросов с Францией. Но прежде мы подали Германии открытую для дружеского пожатия руку. Немцев пригласили в союз с Японией. Кайзеру предложили помощь в разрешении марокканского вопроса. Оба предложения были отвергнуты.
В 1903 году началась война России с Японией. Германия склонялась на сторону России; Британия осталась при обязательствах по договору с Японией, поддерживая, в то же время, хорошие отношения с Францией. Европа выжидала исхода войны на Дальнем Востоке. Результат поразил всех наблюдателей, за исключением одного. Япония разгромила врага на море и на суше, русское государство затряслось во внутренних конвульсиях и положение в Европе претерпело значительные изменения. Германия обратила своё влияние против Японии, но, в огромной степени, укрепилась за счёт русского коллапса и вернула себе господство на Континенте. Последовали немедленные, самонадеянные и повсеместные демонстрации немецкой силы. Положение Франции вновь пошатнулось, страна оказалась в изоляции, перед реальной угрозой и, в нарастающей тревоге, искала союза с Англией. Прозорливые государственные мужи Британии заблаговременно распознали истинную военную силу Японии, союз дал нам выгоды небывалой силы и безопасности. Наш новый друг, Япония, торжествовал; древний враг, Франция, искал дружбы в Лондоне; германский флот оставался на стапелях и все британские броненосцы могли спокойно идти домой из китайских морей.
Мы уладили оставшиеся трения с Францией и, в 1904 году, подписали англо-французское соглашение. Документ содержит много разных статей, но суть такова: Франция прекращает противостоять Британии в Египте, мы предоставляем Франции широкую поддержку в видах на Марокко. Консервативная партия аплодировала договору: мысль о германской угрозе успела укорениться среди её членов. Союз приветствовали и либералы, в чём-то близоруко, как шаг к всеобщему миру, как устранение недоразумений и разногласий меж Британией и нашим традиционным неприятелем. Итак, союз одобрили все. Вопреки общему мнению высказался лишь один мудрый наблюдатель. “Я убеждён, непререкаемо и скорбно – заявил лорд Розберри – что договор будет чреват трудностями, но вряд ли приведёт к миру.” Обе партии Британии с совершенно разных позиций, но в равном негодовании отвергли непрошенный комментарий и вылили на автора ушаты порицаний.
Итак, Англия вышла из изоляции, вновь появилась в Европе и приняла сторону противников Германии со всеми вытекающими последствиями. Впервые после 1870 года, Германии приходилось считаться со страной, пришедшей извне, с никоим образом не уязвимой державой, с невозможностью, буде придётся, поразить её в борьбе один на один. Жесты кайзера могли привести к отставке Делькассе в 1905, явление Германии “в блистающей броне” – утихомирить Россию в 1908, но самосильный остров, господин морей, препоясанный флотом, не был склонен угодничать.
До появления Британии, Тройственный союз, в целом, был сильнее Франции и России. Война с двумя странами стала бы ужасным испытанием для Германии, Австрии и Италии, но в исходе сомневаться не приходилось. Вес Англии упал на чашу весов, Италия сошла с противоположного конца рычага и Германия, в первый раз после 1870 года, уже не могла считать свою сторону сильнейшей. Покорится ли она? Сможет ли молодая, растущая, амбициозная империя смирить свои притязания, согласится ли она жить в новой Европе, где воля кайзера - не закон в последней инстанции, о чём Германию – при нужде – уведомят: разумеется, вежливо; возможно, что и исподволь, но, в любом случае, очень убедительно. Всё обойдётся, если Германия и её властелин смогут приучить себя к привычной для Франции, России, Англии сдержанности и жить по общему закону в свободном и удобном соседстве. Но смогут ли? Терпим ли для Германии союз держав, стран под суверенными стягами, коалиция за пределами немецкого влияния; смирится ли она с силой, глухой к притязаниям, но отзывчивой лишь на заслуженные просьбы; с альянсом, способным без страха отразить агрессию? История последовавшего десятилетия дала ответ.
Великие державы медленно оборачивались и постепенно вооружались друг против друга в нарастающем антагонизме, а рядом, в слабейшей из империй, шли процессы дегенерации, равно опасные для общего спокойствия. Германия опиралась на злоупотребления Порты, но в Турции пробудились силы, грозящие гибелью старым порядкам. Христианские государства Балкан крепли из года в год и ждали удобного случая для освобождения единоверцев из под тягот дурного турецкого управления. Рост национального духа во всех областях Австро-Венгрии до предела напряг и растянул скрепы неловко сшитой, распадающейся империи. Страны Балкан видели свой путь в спасении соплеменников, в возврате территорий, в объединении. Италия алчно следила за распадом Турции и тревогами Австрии. Россия и Германия в глубоком волнении смотрели на юг и восток: там, на Балканах, зрело начало неизбежных событий с далеко идущими последствиями.
Правители Германии упорствовали во множестве крайне неразумных действий: результатом стала война в скверных для страны условиях.
Воля кайзера предписала держать Францию в постоянном напряжении. Россию - не только двор, но и весь русский народ,, в час его слабости, должно было уязвлять ядовитыми оскорблениями. Тихую, глубокую и сдержанную неприязнь британской империи надлежало подогревать постоянными и повторяющимися покушениями на морское господство – основу нашего бытия. Так и только так могли образоваться условия начала войны, Германия обратила агрессию против дела рук своих, она вызвала к жизни комбинацию сил, способную сопротивляться немецкому могуществу и, в конечном счёте, уничтожить его. Чаша гнева излилась на мир в конце долгого пути. Мы брели по нему десять тревожных лет.
В писаниях преходящей злободневности десятилетний период довоенной деятельности правительства Британии трактуется двояко: мы совершенно не чуяли беды или, наоборот: тщательно скрывали от беспечной нации тайное знание и пророческие предвиденья. На деле и по отдельности оба мнения неверны; правда лежит в их соединении.
Правительства и парламенты того времени не верили в приближение большой войны и твёрдо намеревались предупредить подобное развитие событий, но мрачные предположения постоянно владели умами министров и, время от времени, напоминали о себе тревожными событиями и тенденциями.
Десять лет прошли в умственном разладе, двойственность стала лейтмотивом британской политики, государственные люди, ответственные за безопасность страны, жили одновременно в двух мирах. Один был вещный, видимый, космополитический, хлопочущий в спокойных занятиях; другой – воображаемый, “за порогом”; он мог уйти в область совершеннейшей фантазии и, через мгновение, чуть ли не ворваться к нам из запредельности - иной мир, бездонное жерло катастрофы, с кружащимися в конвульсивном танце страшными тенями.
Глава 2.
На пути к Армагеддону.
1905-1910
Пусть любознательный читатель, желающий вникнуть в суть истории и замысел автора, следует за мной, не упуская ни одного из важных событий во множестве мест. Мы увидим картину предвоенного сухопутного и морского противостояния, но этого недостаточно: нам надо знать последовательность предшествующих причин. Нам необходимо познакомиться с адмиралами и генералами, изучить организацию армий и флотов, понять основы стратегии на суше и море; мы не уйдём от подробностей кораблестроения и артиллерийского дела, увидим систему предвоенных союзов, будем следить за медленным ростом межгосударственных напряжений, присмотримся и разглядим в глобальных делах скромные, но неотделимые от нашей истории нити: борьбу партий, движение людей в течениях политических сил.
В предыдущей главе речь шла о великих державах и империях, мировом балансе и обширных государственных комбинациях. Нужды повествования требуют на время ограничиться нашими островами и заняться британской политикой, её персоналиями и группировками, как сиюминутными, так и некраткими.
В 1885 году, мне, как молодому офицеру, оказали честь отобедать с сэром Уильямом Харткортом. По ходу беседы (увы, но боюсь, что принял в ней слишком активное участие) я задал вопрос: “И что же тогда произойдёт?” “Мой дорогой Уинстон – ответствовал маститый викторианский государственный муж – опыт многих лет убеждает меня в том, что не произойдёт ровно ничего.” Мне кажется, что со времени нашего обеда ничто не преминуло произойти. Великие международные трения усугублялись одновременно с межпартийной борьбой в Британии. Масштаб придал событиям форму и сегодня викторианская эпоха кажется лишь цепью мелких происшествий. Маленькие войны великих народов, серьёзные споры о мелочах, умеренные, благоразумные, осторожные действия людей острого и сильного ума – всё это осталось в ушедшем времени. Рябь на поверхности утекшей воды, игрушечные водовороты: нас несло плавными струями, но пал потоп, река разом обратилась в бурлящую стремнину и мы претерпеваем в ней и сегодня.
Я начинаю отсчёт новых, жестоких времён с 1896 года - рейд Джеймсона, провозвестник, если и не самая причина войны в Южной Африке. Война породила хаки-выборы, протекционистское движение, ввоз китайских рабочих, бурную реакцию общества и триумф либеральной партии 1906 года.
Победа либералов побудила палату лордов к яростным наскокам. К концу 1908 года, популярная партия с увесистым большинством парламентских мест оказалась на деле беспомощной: либералов спас бюджет Ллойд-Джорджа (1909). Обсуждение финансовой сметы вылилось в ещё большую провокацию для обеих сторон: верхняя палата попрала конституцию и отвергла бюджет, ошибочно и грубо. Последовали всеобщие выборы - два голосования в 1910 году, Парламентский акт, борьба за Ирландию, страна оказалась на пороге гражданской войны. Итак, двадцать лет непрерывных партийных действий нарастающей вредоносности, в разгорающейся ярости, при растущих рисках: дело дошло до крайности; казалось, что лишь военная сила сможет остудить горячие головы и утихомирить повсеместные страсти.
В 1902 году лорд Солсбери ушёл в отставку. Он был премьер-министром и министром иностранных дел, начиная с 1885 года, с коротким – так видится по прошествии времени – перерывом. За семнадцать лет его премьерства у либеральной партии не было практического доступа к управлению, лишь краткое время в правительстве при большинстве в сорок голосов ирландских националистов. Тринадцать лет консерваторы пользовались монолитным парламентским большинством в 100-150 голосов при дополнительной поддержке палаты лордов. Долгий срок правления пришёл к концу. Желание перемен, ощущение неизбежных реформ витало в воздухе. Эпоха окончилась.
За Солсбери пришёл Бальфур. У нового главы Кабинета не было ни одного шанса. Он унаследовал истощённое владение. Самым мудрым для него выходом стала бы отставка: благопристойная, тихая и, главное, – наискорейшая. Он мог бы совершенно справедливо заявить: выборы 1900 года прошли под знаком и во время войны; одержана победа, наступил мир, мандаты не имеют силы и, до начала работы, премьер-министру нужно понять настроение избирателей. Нет сомнений, власть досталась бы либералам, но без большого парламентского перевеса, им бы противостояло сильное и сплочённое консервативное меньшинство, и оппозиция смогла бы вернуться к управлению через четыре или пять лет, около 1907 года. Но Бальфур стал премьер-министром при горячем одобрении видных членов консервативной партии, настроения в избирательных округах ничего не решали: парламент был избран лишь два года назад и должен был работать ещё четыре или пять лет. Новый глава Кабинета взялся за исполнение обязанностей в невозмутимом равнодушии к всеобщему отчуждению общественного мнения, среди консолидации всех враждебных ему сил.
Мистер Чемберлен, едва ли не всемогущий помощник Бальфура, не питал иллюзий. От его острого политического чутья не ушла растущая и противная правящей комбинации сила. Но пылкая натура увела Чемберлена от мудрости и умеренности и он начал исправлять дело безнадёжным способом. Правительство честили реакционным. Умеренные тори и молодые консерваторы твердили о согласии и взывали к либералам. Оппозиция шла к власти под шквал шумных протестов. Чемберлен вознамерился преподать урок противникам, равно как и друзьям из числа слабых и колеблющихся, жестоко расправиться с мятежом и снискать народную популярность на путях крайней реакции. Он поднял флаг протекционизма.
Времена, лишения, свежепринятый акт об образовании сплотили либералов; консерваторов расколол протекционизм или, иными словами, реформа тарифов. Дело дошло до отставки шести министров, пятьдесят консерваторов и юнионистов недвусмысленно отказали правительству в поддержке. Мы видим среди раскольников и молодых членов партии: консерваторы лишились нерастраченой и деятельной энергии, столь нужной для работы в оппозиции. Движению юнионистов-фритрейдеров активно способствовали столпы партии юнионистов, сэр Майкл Хикс-Бич и герцог Девоншир; их поддержал и сам Солсбери: лорд Роберт пребывал в отставке и действовал окольно. Консервативная партия не претерпевала подобного урона со времён откола пилитов.
Бальфур отказался начать свой срок актом отречения; теперь он держал власть в руках и уж совсем не был склонен ослабить хватку. Более того, он видел в партийном расколе худшее для страны, а в ответственности за схизму – тягчайший грех. Премьер-министр действовал с удивительным терпением и хладнокровием, оберегал подобие единства, смирял страсти и, в надежде на успокоение, упорствовал до последнего. Он, весьма искусно и очень тонко, вырабатывал формулировку за формулировкой: антагонистам предлагалось найти в логике формул удобный самообман и убедить самих себя в существовании согласия. Дело дошло до министерских отставок, и Бальфур пустил кровь протекционистам и фритрейдерам в тщательно отмеренных и равных долях. Подобно Генриху VIII, он, в один и тот же день, рубил головы папистам и жёг ярых протестантов – и те и другие равно отклонялись от его средней позиции, от искусственно поддерживаемого премьером компромисса.
Положение осталось скверным, но Бальфур продержался целых два года. Тщетными оказались призывы ко всеобщим выборам. Общество безрезультатно глумилось над правительством, друзья напрасно просили одуматься, попытки врагов ускорить развязку не удались. Неутомимый и невозмутимый глава Кабинета держался непреклонно и оставался премьер-министром. Ясный и объективный ум Бальфура сосредоточился на главном и отторгал ропот, как вещь несущественную. Я рассказывал о критических днях русско-японской войны: Британия неукоснительно поддерживала союзника и это прямая заслуга главы Кабинета.
В то же время, он устоял против искушения – русский флот утопил траулеры Британии у Доггер-банки, но первый министр не нашёл в происшествии повода к войне. Бальфур создал Комитет имперской обороны – орудие наших военных приготовлений. Он довёл до подписания документ особой важности – договор с Францией 1904 года, мы рассказали о нём в предыдущей главе. Но Англия 1905 года осталась безразлична к его достижениям. Доверие к правительству неуклонно падало. Консервативная партия дегенерировала. Оппозиция объединила всех противников умирающей власти, протест набирал силу.
В последних числах ноября 1905 года, премьер-министр Бальфур обратился к королю с просьбой об отставке. Кемпбелл-Баннерман сформировал правительство; выборы назначили на январь 1906. Либеральная партия, со времени бурской войны, разделилась на два крыла: в новый Кабинет вошли представители обеих фракций. Некоторые важнейшие посты достались прославленной многими талантами группе либерал-империалистов. Мистер Асквит взял Казначейство, сэр Эдвард Грей – Форин офис, мистер Хэлдейн – пост министра обороны. Другое крыло, основное течение либеральной политики, собралось вокруг премьер-министра: глава Кабинета назначил сэра Роберта Рейда лордом-канцлером а мистера Джона Морли – министром по делам Индии. Во времена южноафриканской кампании, Рейд и Морли не отрицали необходимости практических военных мероприятий, но неустанно осуждали саму войну; новые члены Кабинета, демократические политики мистер Ллойд-Джордж и мистер Джон Бёрнс заходили в своём миролюбии ещё дальше. Почтенные фигуры лорда Рипона, сэра Генри Фоулера и недавнего вице-короля Индии лорда Эльджина прибавили к достоинствам администрации.
На январских выборах 1906 года консерваторы потерпели полный крах. Парламентская история Англии не знала ничего подобного со времён великого Реформ-билля. Приведу пример: Манчестер, один из принципиальных округов, отверг Бальфура и восьмерых консерваторов в пользу девяти выборных от либералов и лейбористов. После двадцати лет власти у консерваторов осталось только сто пятьдесят мест в палате общин. Либералы получили большинство в сто голосов над прочей совокупностью палаты. Обе великие партии таили глубокие обиды на остальных; лживые хаки-выборы аукнулись злоупотреблениями и откликнулись демаршем против непорядочного ввоза в Южную Африку китайских рабочих.
Либералы, миролюбивые антимилитаристы, противники джингоизма шумно чествовали Кемпбелл-Баннермана; премьер принимал поздравления со всех концов страны и, одновременно, требовал от Эдварда Грея дел совершенно иного сорта. Конференция в Альхесирасе корчилась в муках. Несколько лет назад, немецкое правительство приняло англо-французское соглашение о Египте и Марокко без жалоб и протестов. Более того: в 1904 году имперский канцлер, принц Бюлов, заявил: Германия ничуть не возражает против договора. “По нашему мнению, это попытка устранить противоречия между Англией и Францией на путях дружеского взаимопонимания. Германские интересы не дают причин тому противиться.” Но две партии - пан-германская и колониальная - подняли сильный шум и правительство смутилось. Давление возбуждённых политических сил изменило государственный курс и, всего лишь через год, Берлин открыто напал на договор и искал лишь случая заявить о видах на Марокко. Случай не заставил себя ждать.
В начале 1905 года в Фец прибыла миссия Франции. Посланники Парижа, словом и делом, открыто, вопреки международным обязательствам по Мадридскому договору обращались с Марокко, как с французским протекторатом. Султан воззвал к кайзеру: действует ли Франция с согласия всей Европы? Жалоба дала Берлину повод к защите международного права. Подоплёка немецких арбитражных усилий не оставляла никаких сомнений: Берлин осаживал и предупреждал Францию – не стоит обижать Германию даже и при договоре с англичанами. Последовало радикальное действо. Кайзера убедили выехать в Танжер и там, 31 марта 1905 года, он, вопреки собственному мнению, произнёс составленную министрами речь: это был картель Франции, бескомпромиссный и недвусмысленный. Министерство иностранных дел Германии пустило текст выступления в широчайший оборот и, по горячим следам, (11 и 12 апреля) грозно истребовало Париж и Лондон на общую конференцию всех стран-участниц Мадридского соглашения. Германия использовала все средства чтобы внушить Франции - отказ от конференции означает войну; для пущей уверенности и вящей убедительности, в Париж из Берлина выехал специальный посол {1}.
Франция не была готова к войне: скверное состояние армии, недееспособность России и, вдобавок, слабая правовая позиция в завязавшейся тяжбе. Но Делькассе – французский министр иностранных дел – не отступил. Германия угрожала всё более и, 6 июня, правительство Рувье согласилось на конференцию – единогласно и чуть ли не перед жерлами орудий врага. Делькассе немедленно подал в отставку.
Германия преуспела. Прямая угроза войны сломила волю Франции, правительство пожертвовало Делькассе - министром, принесшим стране договор с Великобританией. Кабинет Рувье настойчиво искал полюбовной сделки: Франция, ценой весомых уступок, желала уйти от унижения на навязанной конференции.
Но Германия намеревалось выжать победу досуха и ни в чём не облегчила участь Франции ни до, ни во время конференции. Страны собрались в Альхесирасе, в январе 1906.
На сцену вышла Британия: домашние пертурбации ничуть не поколебали нас в невозмутимости и стойкости. Англия никоим образом не побуждала Францию отвергнуть совещание. Но и остаться в стороне было невозможно: недавно, на глазах у всего мира мы подписали договор – непосредственную причину сегодняшних военных угроз Германии. Кемпбелл-Баннерман наказал Грею всецело поддерживать Францию в Альхесирасе. Помимо этого – так началась эпоха Мира, Экономии и Реформ – премьер санкционировал диалог генеральных штабов Британии и Франции о совместных действиях на случай войны: шаг величайшего значения и далёких последствий. С этого момента начались интимные, доверительные, неуклонно крепнущие связи военных управлений двух стран. Мы дали мыслям военачальников определённое направление и чёткие границы. Взаимное доверие и обоюдные меры предосторожности росли и крепли в совместной военной работе. Обе страны могли твёрдо настаивать на сугубо техническом значении дискуссий и недвусмысленно отрекаться от каких-либо последствий в виде политических и государственных обязательств, но факт оставался фактом: Британию и Францию связали очень крепкие узы.
Британия пришла в Альхесирас, и совещание обернулось против Германии. Россия, Испания и прочие участники примкнули к Англии и Франции. Австрия указала немцам пределы, через которые не могла перейти. Германия оказалась в изоляции и потеряла за столом совета все достижения военного шантажа. В конечном счёте, Австрия предложила компромисс и дала Германии возможность почётного отступления. События получили серьёзное развитие. Раскол Европы явно оформился, произошла кристаллизация двух систем. Германия пожелала привязать Австрию покрепче. Неприкрытое запугивание потрясло французское общественное мнение. Последовала немедленная и решительная реформа французской армии, союз с Британией окреп и утвердился. Альхесирас встал верстовым столбом на пути к Армагеддону.
Болезнь и смерть сэра Кемпбелл-Баннермана в 1908 году открыла путь мистеру Асквиту. Канцлер Казначейства ходил в первых помощниках премьер-министра и, по мере прогрессирующего упадка сил главы Кабинета, брал на себя ношу за ношей.
Он взял на себя труд провести новый акт о лицензиях: главный вопрос сессии 1908 года; почётная задача привела под руку Асквита крайнее, доктринёрское, до того враждебное, антиимпериалистское крыло партии. Асквит решительно объединился с Ллойд-Джорджем: человеком демократических дарований и растущей репутации. Власть спокойно перешла из рук в руки. Мистер Асквит стал премьер-министром, мистер Ллойд-Джордж – министром финансов и вторым человеком в правительстве. Новый Кабинет, подобно предыдущему, стал завуалированной коалицией. Глубокие противоречия разделяли либеральных империалистов и радикальных пацифистов, сторонников Кемпбелл-Баннермана – последние представляли большинство партии и составили большинство Кабинета. Асквиту, теперь премьер-министру, приличествовала беспристрастность, но его сердце и стремления остались с Эдвардом Греем, военным ведомством и Адмиралтейством. Всякий раз, в виду важных событий, в трудные минуты вынужденного откровения глава Кабинета брал сторону Форин офиса, военных и моряков. Но Асквит не мог, как бы ни хотел этого, поддерживать Грея с эффективностью Кемпбелл-Баннермана. Слово старого вождя было законом для партийных экстремистов. Они могли принять от него почти всё. Радикалы непререкаемо верили, что Кемпбелл-Баннерман не сделает ничего, но лишь совершенно необходимое во внешней и оборонной политике и будет считаться с удовлетворением сентиментов джинго в последнюю очередь. Но прошлое Асквита было иным - он отнюдь не клеймил бурскую войну, а его закадычный друг - министр иностранных дел – заходил ещё дальше и вовсе покидал пути праведные ради патриотических пастбищ. Партийные старейшины усматривали в премьер-министре чужака и следили за его шагами во внешних делах с особой бдительностью. Военный диалог с Францией открыл Генри Кемпбелл-Баннерман, дело нашло оправдание в добродетелях старого премьера: я сомневаюсь, что Асквит смог бы начать и двигать вперёд подобные переговоры.
В 1904 году, спор о свободной торговле привёл меня на скамьи парламентской оппозиции; с той поры, я и Ллойд-Джордж работали в тесном политическом союзе. Он стал первым, кто приветственно встретил меня. До падения Бальфура, мы сидели рядом и действовали совместно; остались близкими друзьями и при Кемпбелл-Баннермане: тогда я вошёл в администрацию заместителем министра по делам колоний. Сотрудничество продолжилось и при новом правительстве – я стал министром торговли, членом Кабинета и мы – по разным причинам, но вместе – приняли сторону противников своеволия в военных и международных делах. Должно понять, что всяческие сочетания различных позиций и несхожих характеров свойственны и обычны для любой сильной и перворазрядной британской администрации и ни в коей мере не препятствуют гармоничным и согласным отношениям: мы работали с приятностью, в атмосфере обходительности, дружбы и доброй воли.
Через короткое время начался следующий европейский кризис. 5 октября 1908 года, Австрия, без разговора и уведомления, объявила аннексию Боснии и Герцеговины. Обе провинции принадлежали Турецкой империи и управлялись Австрией по Берлинскому договору 1878 года; аннексия означала лишь формальное подтверждение фактического состояния дел. Летом случилась младотурецкая революция; казалось, что Австрия увидела возможное восстановление турецкого суверенитета над Боснией и Герцеговиной, перехватывает инициативу и делает опережающий ход. Возможно, что благоразумная и вежливая дипломатия обеспечила бы Австрии желаемые удобства. Более того, ход переговоров с Россией – наиболее заинтересованной в деле великой державой – тому благоприятствовал. Но министр иностранных дел Австрии, граф Эренталь, не довёл до завершения диалог с Россией, не договорился о приемлемой компенсации, но прервал дискуссию внезапной и грубой декларацией аннексии. Это был акт особого, жестокого, публичного унижения России и личное оскорбление её представителя на переговорах - господина Извольского.
Поднялась злоба, посыпались протесты. Британия отказалась признать аннексию равно как и одновременное объявление независимости Болгарии - мы опирались на решение Лондонской конференции 1871 года: “Неотъемлемый принцип международного законодательства таков, что ни одна из стран не может уйти от обязанностей по договору и не может изменить его формулировки иначе, чем по соглашению с другими участниками договора.” Турция громко осудила беззаконие и начала эффективный бойкот австрийской торговли. Сербия провела мобилизацию. Но реакция России оказалась много серьёзнее. Австрия возбудила в русских лютую злобу, и до Великой войны остался лишь один, последний шаг. Личное несходство Эренталя и Извольского сыграло свою роль в конфликте двух стран.
Великобритания и Россия склонялись принять случившееся и, в то же время, настаивали на конференции. Австрия, при поддержке Германии, отказала. Главной опасностью стали возможные и резкие движения Сербии. Эдвард Грей дал ясно понять, что Британию не удасться вовлечь в войну из-за балканской свары и приступил к усмирению Сербии, утихомириванию Турции; Россия получила от Британии всецелую дипломатическую поддержку. Ссора шла до апреля 1909 и закончилась поразительным образом. Австрия решила выставить Сербии ультиматум и объявить войну при отказе Белграда признать аннексию Боснии-Герцеговины. Тут вмешался канцлер Германии, Бюлов: Россия - настаивал он – должна посоветовать Сербии отступить. Державы должны признать аннексию - официально, без созыва конференции. Сербия не получит компенсаций. Германия ждёт из Петербурга положительного ответа без каких-либо предварительных сношений России с правительствами Франции и Британии. Если Россия не согласиться, Австрия объявит Сербии войну при полной и совершенной поддержке Германии. Россия встала перед войной с австро-германским союзом и сникла, как это случилось с Францией три года назад. Англия осталась одинокой защитницей международного права и святости договоров. Тевтоны одержали полную победу. Но триумф был куплен опасной ценой. В 1905 году, Франция претерпела дурное обхождение и провела полную военную реорганизацию. В 1910 году пришёл черёд России: армия царя, и без того великая числом, выросла в огромной степени. Схожие обиды сцементировали альянс России и Франции: союзники сомкнули ряды и принялись за работу – Париж и Петербург бросили русский труд и французские деньги в стратегическое строительство, в укрепление западной русской границы сетью железных дорог.
Пришла очередь Британии: германское давление обратилось против нас.
Весной 1909 года, первый лорд Адмиралтейства Маккена неожиданно потребовал для флота не менее шести новых дредноутов. Он обосновал запрос быстрым ростом германского флота: рейхстаг принял морскую новеллу 1908 года, новый закон предусматривал ускоренное строительство и увеличение числа кораблей, Адмиралтейство всерьёз обеспокоилось. В то время, я относился к угрозе из Европы со скептицизмом и не удовольствовался доводами Адмиралтейства. Предложение немедленно нашло во мне и канцлере Казначейства дружных оппонентов; мы взялись за изучение доводов морского ведомства, и пришли к совместному заключению: достаточно будет четырёх кораблей. Дискуссия вовлекла меня в тщательные штудии, я проанализировал современные и прогнозируемые характеристики военно-морских сил Германии и Британии. Адмиралтейство утверждало, что положение станет опасным в 1912 году: я не мог с этим согласиться, находил цифры военно-морского ведомства преувеличенными и не верил, что Германия строит дредноуты тайно, в обход опубликованных морских законов. Новая программа давала немцам четыре дредноута, и я настаивал, что с учётом кораблей додредноутного типа - мы опережали в них Германию – британскому флоту гарантировано достаточное превосходство к “опасному году” – так стали называть 1912 год. Так или иначе, но текущий бюджет оставался в силе: Адмиралтейство настаивало на закладке пятого и шестого кораблей лишь в последнем месяце финансового года, в марте 1910. Мы с канцлером Казначейства предложили одобрить четыре дредноута на 1909 год, и решить судьбу дополнительных двух в прениях по программе 1910 года.
В свете сегодняшнего дня объёмистые записи дискуссии 1909 года не оставляют сомнений – мы были совершенно правы во всём, что можно было предвидеть исходя из фактов и цифр.
Мрачные предсказания Адмиралтейства никоим образом не сбылись; Британия сохранила достаточное преимущество и в 1912 году. Германия не вела секретного строительства дредноутов, адмирал фон Тирпиц не лгал и не скрывал истинного состояния германского кораблестроения.
Полемика вышла за стены Кабинета, поднялось сильное волнение. Дебаты накалили обстановку. Никто не хотел понять истинного предмета спора. Широкие слои граждан впервые открыли глаза на германскую угрозу, по стране прокатилась неподдельная тревога. В конце концов, удалось найти необычное и характерное решение. Адмиралтейство требовало шести кораблей, экономисты предлагали четыре: остановились на восьми. Но пять из восьми дредноутов встали в строй лишь после того, как “опасный”, 1912 год, мирно ушёл в прошлое.
Мы с канцлером Казначейства оказались совершенно правы, но правы в прагматическом смысле и совершенно не поняли подспудного хода судеб. Честь и слава первому лорду Адмиралтейства, Маккене: он устоял перед мнением партии и дал бой, в мужестве и с решимостью. Мог ли я вообразить, что к следующему правительственному кризису вокруг флота наши с Маккеной роли переменятся, мог ли я представить, что в конечном счёте приму новые корабли – их вывело в море несгибаемое упорство первого лорда – с распростёртыми объятиями?
Точное число необходимых к тому или иному году кораблей могло дебатироваться так и этак, но главный, неоспоримый факт был понятен нашему народу: Берлин собирается подкрепить несравненную немецкую армию флотом и, к 1920 году, далеко превзойдёт морскую мощь современной Британии. После морского закона 1900 года последовали поправки 1906 года, за расширенной программой 1906 года – новелла 1908-го. Уже в 1904 году кайзер, краснобайствуя в Ревеле, назначил себя “адмиралом Атлантики”. Рассудительные люди по всей Англии пришли в глубокое беспокойство. Для чего Германии огромный флот? С кем они меряются, с кем соревнуются, как будут использовать корабли, против кого, если не против нас? Волновались не только политики и дипломаты, тревога пустила обширные корни и росла повсеместно: пруссаки задумали недоброе, они завидуют блеску Британской империи и, буде возможность поживиться за наш счёт – воспользуются случаем в полной мере. Пришло прозрение – бездействие тщетно и лишь контрмеры могут повернуть Германию вспять. Немцы увидели в нашем нежелании строить корабли дефект национального духа и дополнительное подтверждение собственных притязаний - возмужавшей расе стоит дерзнуть и сместиить истощённое, миролюбивое, чрезмерно цивилизованное, пережившее свою силу сообщество с несоразмерно высокого места в мировых делах. Всякий увидит опасность, если не злоумышление, в рядах цифр – германское и британское кораблестроение за три года работы либерального Кабинета.
В 1905 году Британия построила 4 корабля, Германия – 1.
В 1906 году Британия уменьшила программу до 3-х кораблей, Германия увеличила до 3-х.
В 1907 году Британия продолжила сокращение и остановилась на 2-х кораблях, Германия же дополнительно расширила программу до 4-х.
Красноречивые цифры.
Едва ли не каждый, постепенно и вынужденно пришёл к неизбежному заключению: если мы отстанем с флотом, то наверстать будет очень трудно.
Перед читателем прошло пять лет; три державы из числа главенствующих встрепенулись и глубоко обеспокоились политикой Германии и ростом её вооружений. Прямая угроза войны вынудила Францию и Россию склониться перед немцами. Германский сосед усмирил сопротивление недвусмысленными намерениями применить силу без жалости и ограничений. Обе державы предпочли уйти от кровавых испытаний и вероятного краха ценой всего лишь покорности. Чувство пережитого оскорбления усугубилось боязнью будущих унижений. Третья страна, не готовая к войне, но недостижимая для врага и неотделимая от мировых дел – Британия – ощутила чужие и властные руки на самих корнях государственного бытия. У наших дверей появился германский флот и его рост - быстрый, уверенный, методичный означал неминемую опасность, требовал от нас усердного напряжения сил и бдительности: не мирных, но военного времени. Россия и Франция наращивают армии: Британия, под бременем таких же обстоятельств, должна увеличить свой флот. Пробил час и три встревоженные державы сошлись для совместных действий: враг больше не возьмёт их поодиночке. С этого времени, исподволь, но начинается координация военных приготовлений трёх союзников и три страны понимают безопасность как общее дело.
О безрассудные германцы! Вы упорно трудитесь, напряжённо размышляете, топчете плацы Фатерлянда в атаках и контратаках, пускаетесь в долгие расчёты; вы раздражены среди весны своего процветания, досадуете перед изобилием плодов земных и ни один бастион, ни одна защита вашего же мира и славы не устоит перед немецкой рукой!
“Ситуация 1909 года – пишет Бетман-Гольвег, будущий преемник Бюлова – стала результатом позиции Британии и действий Германии: Лондон твёрдо принял сторону Франции и России, британская политика традиционно развернулась против сильнейшей на тот момент державы Континента; Германия упорно следовала военно-морской программе, вела решительную восточную политику и, помимо прочего, выстраивала необходимую защиту против Франции – предвоенный Париж никоим образом не умерял враждебности.
Британия заявила о дружбе с франко-русским союзом, и мы увидели в этом чудовищное усугубление всех агрессивных тенденций военной конвенции; тем временем, Англия, в растущем ужасе, наблюдала за нашим крепнущим флотом и переживала посягательства на свои древние права в восточных делах. Время слов безвозвратно прошло. Пришли холода и небо затянуло облаками недоверия.”
В таких словах новый канцлер Германии описывает доставшееся наследство.
Пришло и его время добавить к тревогам мира.
Глава 3.
Агадир.
Весной 1911 года французские войска заняли Фец. Военная экспедиция усугубила растущее раздражение Германии и, в конце июля, имперское правительство ответило на новую досаду внезапной грубостью. Хорошо известная в европейских финансовых кругах предвоенного времени немецкая компания - “Братья Маннесманы” – заявила, что весьма заинтересована в гавани на атлантическом побережье Марокко. Речь шла о бухте Агадир и окрестных районах. Статс-секретарь иностранного ведомства Германии, господин фон Кидерлен-Вехтер, обратился в Париж за разъяснениями. Франция не возражала против компенсаций и предложила Берлину полновесный обмен марокканских выгод на территории в Конго. Германская пресса сравнивала умеренный климат Марокко с болезнетворными тропиками Конго и возмущалась: немцам более чем хватало колоний со скверными метеорологическими условиями. Вопрос породил множество замысловатых и абсолютно несущественных ответвлений. Французы приготовились к длительным негоциям. Казалось, что ключевую проблему удасться разрешить без особого труда. Франция заявила, что видит лишь дикое песчаное побережье, без единого торгового заведения или дома, отрицает наличие германских интересов в самой бухте и на окрестных землях, но предлагает совместную инспекцию полномочных представителей сторон. Выезд на место позволит без затруднений засвидетельствовать фактическое положение дел. Париж оповестил Германию, что готов к межеванию Конго.
И вдруг, утром 1 июля, пришло неожиданное сообщение: Его Императорское Величество Германский Император решил встать на защиту немецких интересов и выслал в Агадир канонерку ”Пантера”. Небольшой корабль уже в пути. Весть разнеслась по Европе боем набата. Париж не предвидел подобного развития событий и не понимал германских намерений. Британия заглянула в морские карты и увидела в немецкой морской базе на атлантическом берегу Африки опасность для судоходства. Мы – как пишут моряки в официальных письмах друг другу – “приметили” несомненную связь тяжбы с активностью Германии на Мадейре и Канарских островах, в водах, где сходятся маршруты подвоза товаров и продовольствия из Южной Африки и Южной Америки. Европа взволновалась. Франция не на шутку встревожилась. Граф Меттерних пришёл к Эдварду Грею с уведомлением о действиях Германии; британский министр отложил ответ до обсуждения в Кабинете. Правительство собралось 5 июля и германского посланника известили, что Британия не останется в стороне от марокканских событий, но повременит с оглаской, пока не убедится в намерениях Берлина. С этого дня и до 21 июля германское правительство затихло. Решительная позиция Британии ошеломила берлинскую дипломатию. Наступил так называемый ”период молчания”. Правительства умолкли, германские и французские газеты живейшим образом препирались, британская пресса находила происходящее безрадостным.
День шёл за днём, в Лондон приходили длинные послания из посольств всей Европы, но истинные намерения германцев оставались сокрыты. Кабинет постоянно возвращался к марокканскому вопросу, я внимал дискуссиям министров. Ищут ли германцы повода к войне или просто темнят, давят и выторговывают новые колониальные приобретения? Если второе, то переговоры помогут делу. Великие державы, в мягкой, искусно прилаженной броне дипломатических формальностей и этикета выстроятся друг против друга. Главные спорщики, Париж и Берлин, займут передовые линии. Во втором эшелоне, на разных дистанциях, под более или менее плотной дымовой завесой оговорок и условий, расположатся соратники по Тройственному союзу и страны противостоящего лагеря: именно в то время, нас начали называть тройной Антантой. В подобающий момент, линия дипломатической кордебаталии выразится в тёмных для непосвящённого словах, начнётся движение, кто-то из оппонентов - Франция или Германия - чуть выступит вперёд, немного отступит назад, или, возможно, шелохнётся вправо или влево. Дипломаты искусно подправят великое европейское и, конечно же, мировое равновесие; грозные союзники разойдутся по домам в парадном строю, под салютования, нашёптывая друг другу поздравления или соболезнования. Знакомая картина.
Но и такая процедура таит в себе угрозу. Международные отношения минувших лет вовсе не шахматная игра или пляски гримасничающих, вычурно одетых марионеток, но встреча огромных государственных организмов и взаимодействие непомерных сил, явных и скрытых – так, сближение космических планет не свободно от опасности, но может пробудить гигантскую мощь тяготения. Небесные тела сходятся, начинают пускать друг в друга молнии и, за некоторым пределом дистанции, падают с привычных орбит в неизбежное и страшное столкновение. Дипломатия призвана предотвращать подобное, и дипломатия успешна, пока державы и народы не хотят войны – осознанно или нет. Тягостная, неверная обстановка; единое вспыльчивое движение рассорит всех, смешает карты и погрузит Космос в Хаос.
Я полагал, что истинная причина недовольства Германии кроется в англо-французском соглашении. Британия получила многие выгоды в Египте, Франция - в Марокко. Возможно, что немцы чувствуютт себя обойдёнными: почему бы им не высказаться и не настоять на своих правах, вежливо и дружелюбно? Ведущие державы сошлись в споре, но Британия стояла особняком и, по моему мнению, могла бы проявить сдержанность, умеренно пустить в ход своё влияние и обеспечить компромисс - именно это мы и пытались делать. Но если Германия действует злокозненно, то умеренность не имеет никакого смысла. Надо жёстко произнести решительное слово и не опоздать с ним. Самоустранение Британии бесполезно. Без нашего сдерживающего влияния антагонисты могут зайти слишком далеко. Я искал решения диллемы в циркулирующих документах и телеграммах и замечал за хладнокровием Эдварда Грея растущую, а временами и тяжёлую тревогу.
Неустойчивая игра сил в нашем собственном синедрионе добавляла к накалённому мраку европейских дел. И наоборот: Кабинет превратился в миниатюрную копию международного дипломатического ристалища с его колебаниями и недомолвками. Все без исключения министры, ответственные за внешнюю политику Британии собрались в либерал-империалистском крыле правительства и за их скамьями высился увесистый трезубец морской мощи. Империалистов пристально опекали и уравновешивали радикалы, на их стороне выступали влиятельные лорд Морли и лорд Лоребёрн: мы, с канцлером Казначейства, как правило, принимали сторону последних. Кабинет балансировал между мнениями и колебания могли легко обернуться нерешительностью, неспособностью Англии выступить на той или иной стороне при опасном обороте событий. Обстоятельства складывались так, что мы равно не могли умыть руки, отвернуться от опасности и предотвратить беду своевременными и категоричными действиями. В этих условиях, позиция канцлера Казначейства приобрела особый вес.
Несколько недель Ллойд-Джордж не обнаруживал своих намерений; я многократно беседовал с ним и пришёл к выводу: канцлер колеблется между сторонами. Но время пришло и утром, 21 июля, перед заседанием Кабинета, я нашёл в нём совершенно другого человека. Замысел канцлера выяснился: Ллойд-Джордж принял решение. Он знал что делать, когда и как. Министр финансов заключил, что Британия сползает в войну. Канцлер подробно разобрал тянущееся и гнетущее молчание Берлина. Он указал, что Германия действует, совершенно не считаясь с Англией, что наша недвусмысленная позиция полностью проигнорирована, что жёсткое давление на Францию продолжается, может произойти катастрофа и беду надо отвести заявлением - немедленным и безапелляционным. В тот вечер, Ллойд-Джордж собирался выступить на ежегодном обеде банковских деятелей; он открыл мне, что использует случай и, не обинуясь, заявит: если Германия задумала войну, то найдёт Британию в рядах противника. Канцлер показал мне подготовленную речь и добавил, что после заседания Кабинета ознакомит с ней премьер-министра и Эдварда Грея. Как они отнесутся к этому? Я ответил, что, несомненно, как и я: с огромным облегчением.
Ллойд-Джордж переменил сторону, наше международное поведение определилось. Теперь правительство могло проводить твёрдую и вразумительную линию. Наступил вечер, и канцлер Казначейства произнёс перед банкирами следующие слова:
Если ситуация поставит нас перед выбором – сохранить мир, но потерять блистательное и выгодное положение, плод вековых усилий и героизма, если мирное состояние обернётся правом ущемлять жизненно важные интересы Британии и пренебрегать нами в международных делах, то я категорически назову мир, купленный за подобную цену унижением, нетерпимым для нашей великой державы.
Аудитория пропустила заявление мимо ушей. Дельцов занимала бюджетная политика Ллойд-Джорджа: недружелюбная, пугающе тягостная для собственности и богатства – знали бы они, что готовит им будущее! Банкиры сочли, что министр рутинно и для проформы вставил в речь иностранные дела. Но посольства Европы разом встрепенулись.
Через четыре дня, в половину шестого пополудни, мы с канцлером прогуливались у фонтанов Букингемского дворца. На нашем пути возник запыхавшийся посыльный. Не соблаговолит ли господин министр финансов немедленно посетить сэра Эдварда Грея? Ллойд-Джордж порывисто обернулся ко мне: ”Это речь. Германцы могут потребовать моей отставки: вспомните Делькассе.” Я ответил: ”Вы станете самым популярным человеком в Англии” (сегодня его имя у всех на слуху, но в то время было иначе). Мы поспешили вернуться в палату, в офис Грея. Хозяин кабинета встретил нас со словами: ”Только что от меня вышел германский посол. Чуть ли не разрыв; немцы могут атаковать флот в любую минуту. Я послал за Маккеной”. Сэр Эдвард бегло пересказал разговор с Меттернихом. Посол сообщил, что Берлин не находит оправданий словам канцлера Казначейства. Граф жёстко заявил: если Франция отвергнет протянутую руку имперского правительства, Германия не остановится ни перед чем, но защитит свою честь и договорные права. Вслед за тем, Меттерних зачитал длинную жалобу на мистера Ллойд Джорджа ”чья речь в самом деликатном истолковании звучит предостережением в адрес Германии и, фактически, воспринята прессой Великобритании и Франции как предупреждение, граничащее с запугиванием”. Грей счёл правильным указать, что правительству Его Величества недостойно обсуждать сам предмет - речь канцлера Казначейства – после ноты, составленной в подобном тоне. Пока мы разговаривали, прибыл первый лорд Адмиралтейства, остался с нами на несколько минут и умчался отдавать тревожные приказы.
Беда пришла в обличье осмотрительных и корректных слов. В просторных, тихих покоях прозвучали скрупулёзно отмеренные фразы, проворковал мягкий, спокойный, обходительный, серьёзный разговор. Но пушки начинали говорить и народы падали от руки той же Германии вслед за меньшими демаршами. Учтивые речи, но радиограммы Адмиралтейства уже текут сквозь эфир к верхушкам корабельных мачт, и обеспокоенные капитаны меряют шагами палубы. Немыслимо. Невозможно. Безрассудство, страшные сказки, никто не решится на такое в двадцатом столетии. Темнота полыхнёт огнём, ночные убийцы нацелятся в горло, торпеды разорвут днища недостроенных кораблей и рассвет откроет истаявшую морскую мощь нашего, теперь уже беззащитного острова? Нет, это невероятно. Никто не посмеет. Цивилизованность, как и прежде, возобладает. Мир спасут многие установления: взаимозависимость наций, торговля и товарооборот, дух общественного договора, Гаагская конвенция, либеральные принципы, лейбористская партия, мировые финансы, христианское милосердие, здравый смысл. А вы полностью уверены в этом? Будет скверно ошибиться. Такую ошибку можно сделать лишь раз – и навсегда.
Речь в ратуше {1} явилась неожиданностью для всех стран и прозвучала раскатом грома для правительства Германии. Немцы загодя собрали сведения и уверились, что Ллойд-Джордж возглавит миролюбивую партию и, тем самым, обезвредит Англию. Теперь Германия бросилась в другую крайность и вообразила интригу сплочённого британского Кабинета: министры нарочно выбрали и принудили к чтению пресловутой речи самого отъявленного радикала – канцлера Казначейства.{2} Немцы недоумевали, как их представители и соглядатаи в Великобритании могли столь грубо обмануться. Берлин назначил Меттерниха козлом отпущения и, при первом же удобном случае, отозвал графа из Лондона. По мнению немецкого правительства, посол, за десять лет работы в Англии, не смог изучить персональные качества и ошибся в политике влиятельнейшего министра. Теперь мы располагаем фактами и можем заключить, что подобное предвидение стало бы для Меттерниха нелёгким делом. Как он мог судить о намерениях Ллойд-Джорджа? Коллеги по Кабинету увидели текст речи лишь за несколько часов до выступления. Я не мог предположить действий канцлера, хоть и сотрудничал с ним самым тесным образом. Никто не знал. Он и сам не знал, пока полностью не охватил умом происходящее.
Сегодня кажется, что Германия не собиралась воевать за Агадир, но прощупывала почву, балансируя на краю пропасти. Мир мог легко сорваться вниз: порыв ветра, головокружение и все катятся в тартарары. Но каковы бы ни были сокровенные немецкие замыслы до официального выступления Британии, мы объяснились и Германия более не желала войны.
Речь министра финансов и дальнейшие события убедили Берлин, что в сложившихся обстоятельствах военное давление на Францию приведёт Британию во вражеский стан. Немедленной ретирады не случилось, но немцы стали с величайшей осторожностью избегать провокаций в сторону французов и повели переговоры к уступкам и примирению. Правительство работало в величайшем напряжении: мы пытались измерить истинную глубину разногласий и оценить реальную стоимость притязаний; в июле, августе и сентябре положение оставалось тягостным и туманным. Германская дипломатия двигалась к решению медленно и едва ощутимо, из Берлина шли известия о военных приготовлениях, наши опасения росли. Один жаркий летний день сменялся другим: казалось, что надвигается гроза.
Положение члена Кабинета дало мне возможность наблюдать за ходом событий и я следил за ними, пристально, но отстранённо: министр внутренних дел не имеет прямого отношения к международным делам. Неожиданный случай потряс меня. 27 июля Асквит устроил летний приём в саду, на Даунинг-стрит 10. Среди приглашённых оказался шеф лондонской полиции, сэр Эдвард Генри. Мы разговорились о европейских делах: я нашёл их серьёзными. Сэр Генри заметил, что министерство внутренних дел, а именно лондонская полиция, несёт ответственность – в силу какой-то странной договорённости – за охрану всех запасов кордита военно-морских сил на складах в Чаттенден и Лодж Хилл. Охрану несут несколько констеблей, многие годы и пока без происшествий. Я осведомился: что будет, если ночью к хранилищам взрывчатки на двух или трёх авто подъедут двадцать решительных и хорошо вооружённых германцев? Сэр Генри ответил, что злоумышленникам ничто не помешает. Я поспешил откланяться.
Дорога в министерство внутренних дел заняла несколько минут; я поднялся в свой кабинет и позвонил в Адмиралтейство. Кто из начальства на месте? Первый лорд с флотом в Кромарти, первый морской лорд отъехал с инспекцией. С обоими, разумеется, можно быстро связаться по телефону или беспроволочному телеграфу. За главного оставлен адмирал – опустим его имя. Я потребовал морской пехоты, немедленно, для охраны жизненно важных для флота материалов. Мне было известно, что в учебных частях Чатема и Портсмута более чем достаточно морских пехотинцев. Адмирал ответствовал, что Адмиралтейство не обязано и не намерено ничего предпринимать: военно-морской человек откровенно негодовал на возникшего из ниоткуда гражданского министра-паникёра. “Вы отказываетесь выслать морскую пехоту?” Адмирал ненадолго замялся, но ответил: ”Отказываюсь”. Я дал отбой и позвонил в военное министерство. Мистер Хэлдейн был на месте. Я рассказал ему, что собираю и вооружаю полицейские караулы для охраны взрывчатки, и попросил подкрепление - пехотную роту к каждому из хранилищ. Несколько минут – и отданы приказы, несколько часов – и солдаты на посту. К утру запасы кордита были под надёжной охраной.
Ничтожный инцидент; возможно, что я зря встревожился. Но случай открыл глаза и привлёк внимание. Вокруг бурлила повседневность - мирная, не ведающая опасений, беспечная. Люди на улицах, женщины и мужчины, считали чужеземную угрозу полнейшей бессмыслицей. Десять веков или около того на землю Англии не ступала нога вражеского солдата. За сто лет отечество не изведало опасности. Британцы, всецело самодостаточные, весьма самоуверенные, год за годом, поколение за поколением, занимались делами, спортом, классовой и партийной борьбой. Нация мыслила мирными категориями. Долгие, спокойные времена сформировали наш образ жизни. Недоверие, сердитое нежелание слушать – так отнеслось бы большинство англичан к рассказу о возможной близости чудовищной войны, к предположению о том, что в самом городе Лондоне, гостеприимной гавани всех морей, злонамеренные и решительные иностранцы готовятся нанести смертельный удар по нашему первейшему оружию и вернейшей защите.
Я начал поиск слабых мест в обороне страны. Выяснилось, что дальновидный капитан Хэнки - впоследствии помощник секретаря Комитета имперской обороны - уже составляет перечнь потенциальных угроз для проекта мобилизационного расписания {3}. Я занялся вопросами саботажа, шпионажа и контршпионажа, обратился к компетентным государственным служащим: они работали в тайне, относились к предмету очень серьёзно, но располагали малыми силами и скромными средствами. Мне рассказали о германских шпионах и агентах в портах Британии. Ранее, при необходимости извлечь одно-единственное частное письмо из ведения королевской почтовой службы и перлюстрировать его, министерство внутренних дел должно было выписать ордер. Я издал общий приказ и санкционировал вскрытие всей корреспонденции некоторых лиц из особого, постоянно пополнявшегося списка. В скором времени обнаружилась регулярная и широкая агентурная сеть: Германия создала её из подкупленных англичан. Закон не отводил министерству внутренних дел заметного места в системе военных приготовлений, но я отдался им всецело, на семь ближайших лет, оставив почти без внимания иные вопросы. Все боевые лозунги нашей избирательной кампании - либеральная политика, народный бюджет, фритрейдерство, мир, экономия, реформы - утеряли важность перед новой задачей. В череде прибывавших, грозных нужд устоял один лишь ирландский вопрос. Полагаю, что ход событий водил умами и иных министров. Но я рассказываю свою собственную историю.
Я с тщанием изучал военное положение в Европе, читал всё, что мог достать. Многие часы прошли в спорах и обсуждениях. Военный министр приказал отвечать на все мои вопросы. Начальник генштаба - Уильям Николсон - был моим другом с давних времён тирахской экспедиции. В 1898 году, я, тогда ещё молодой офицер, служил с ним в штабе Уильяма Локхарта. Николсон придерживался ясной и твёрдой военной доктрины и изложил положение дел в превосходной и обширной записке. Но больше всех я обязан начальнику оперативного управления: генералу (впоследствии фельдмаршалу) Генри Вильсону. Генерал, глубоко принципиальный и замечательно дальновидный офицер, с энциклопедическим и, полагаю, уникальным знанием Континента досконально изучил французскую армию и секреты французского главного штаба. В то время он возглавлял штабной колледж. Многие годы сэр Генри ратовал за немедленные и совместные с Францией действия на случай войны и не сомневался в том, что воевать, рано или поздно, но придётся. К Вильсону, со всех сторон, стекались струйки военных сведений. Генерал повесил в своём маленьком кабинете карту Бельгии: огромную, во всю стену, с отчётливым изображением сети дорог сколь-либо пригодных для прохода германских армий. Он проводил у карты все каникулярные дни: изучал маршруты движения войск и окольные местности. Вильсон не мог плодотворно работать в Германии: там его слишком хорошо знали.
Как-то вечером, посол Германии граф Меттерних – к тому времени мы были знакомы десять лет – зазвал меня на обед. Мы провели время вдвоём; граф выставил знаменитый рейнвейн императорских погребов. Разговор шёл о Германии, о её теперешнем величии, о Наполеоне, о роли Бонапарта в объединении немецкого народа, о начале и завершении франко-прусской войны. – Какая жалость – заметил я – что Бисмарк не устоял перед военными и согласился взять Лотарингию. Теперь Лотарингия и Эльзас – корень европейских раздоров и вооружённого противостояния. Граф возразил: Германия издавна владела этими землями, но в один из мирных дней Людовик XIV перемахнул через границы, наскочил и захватил их. Но ведь население Эльзаса и Лотарингии настроено профранцузски? По-разному - ответствовал Меттерних. Я возразил: как бы то ни было, но огонь тлеет. Франция никогда не забудет потерянные провинции, а они, в свою очередь, никогда не перестанут взывать к Парижу. Мы обратились к близким и весьма щекотливым материям. Обеспокоен ли граф сегодняшней ситуацией? – Германию пытаются окружить и уловить в сети – заявил посол – но она слишком сильна для охотников. Я осведомился, о каких поимках и сетях идёт речь, ведь Германия в союзе с Австро-Венгрией и Италией, державами первого класса? Англию не смущала и полная изоляция, мы жили так многие годы. Но вы живёте на острове – отпарировал Меттерних. Германия прошла сквозь долгие времена грабежей, угнетения и не море, но лишь солдатские штыки стоят меж нами и вторжением. Это въелось в немецкую душу.
Разговор перешёл к военно-морским делам. – Германия совершает огромную ошибку, соперничая с нами на воде – сказал я. Англию не догнать. Мы будем строить по два корабля на каждый немецкий, построим и больше, при необходимости, и каждый шаг в морском состязании обернётся новым витком вражды. Как бы ни честили друг друга наши радикалы и консерваторы, в этом мы едины. Пренебрежение морским превосходством отправит в отставку любое правительство. Меттерних ответил, что слышал от мистера Ллойд-Джорджа те же слова, но Германия не помышляет о морском господстве. Ей нужен флот для защиты колоний и торговли. Я спросил: что за польза в слабейшем флоте? Он станет заложником обстоятельств. Император – ответил граф – глубоко привязан к своему флоту, это его детище. Я не стал оппонировать, заметив, что Мольтке по-иному трактовал истинные интересы Германии.
Мы осторожничали, но беседа вышла приятной. Наш разговор не имел особого значения; я привёл его, как пример разных точек зрения. Впоследствии, я узнал, что в подобных обстоятельствах канцлер Казначейства выразился гораздо сильнее. Он заявил, что будет тратить на флот сотни миллионов ежегодно, если господство Британии на морях окажется перед реальной угрозой.
Граф Меттерних, человек чести, служил кайзеру верой и правдой, но старался сохранить мир, в особенности мир между Англией и Германией. Я слышал, что однажды, в Берлине, в собрании князей и генералов, кто-то заявил, что Британия способна нанести Германии внезапный и вероломный морской удар. Посол немедленно ответил, что после десяти лет жизни в Лондоне находит сказанное невообразимым. Собрание ответило Меттерниху явным недоверием; граф поднялся и заметил, что ручается за свои слова честью германского офицера. Воцарилось минутное молчание.
Недалёкие люди привычно глумятся над старой дипломатией и видят причины войн в её секретных махинациях. Легко сбиться с пути, глядя на ничтожные причины многих и великих ссор и битв, но это всего лишь умствования о мелких симптомах опасного заболевания. Интересы, страсти и судьбы могущественных наций и народов лежат в глубине, но длинная история противоречий выходит на поверхность в мелочах. Старая истина гласит: ”Великие волнения начинаются с малого, но не по причине малого”. Довоенная дипломатия старалась устранить мелкие зародыши опасностей, но большее было ей не под силу. Вместе с тем, и отсрочка может предотвратить столкновение. Проходит время меняются обстоятельства, на смену одним комбинациям, союзам, интересам приходят другие. Традиционная дипломатия Европы улаживала многие, чреватые войной перебранки и грозы - по выражению лорда Мельбурна - “проходили мимо”. Пусть – пока память об ужасных временах ещё свежа – народы найдут иные, обширные, весомые гарантии покоя и подведут под здание нового мира прочный фундамент братства и взаимной заинтересованности, но и тогда в ходу останутся учтивые манеры, вежливые, взвешенные фразы, невозмутимое поведение, скрытность и прозорливость старой европейской дипломатии. Но мы отвлеклись.
23 августа начались парламентские каникулы, правительство разъехалось, и Асквит собрал строго секретное совещание Комитета имперской обороны. Премьер пригласил министров, ответственных за оборону и международные дела, и, разумеется, канцлера Казначейства. Прибыло командование армии и флота. Предмет совещания не имел прямого отношения к Министерству внутренних дел, но Асквит попросил прийти и меня. Мы заседали целый день. С утра выступила армия, за ней – флот.
Сэр Генри Вильсон, начальник оперативного управления, взял слово от генштаба. Генерал снял со стены и принёс на совещание огромную карту Бельгии, развернул её перед нами и изложил – время подтвердило правоту сэра Генри вплоть до мельчайших деталей – план германского похода на Париж в условиях войны двух союзов: австро-германского с франко-русским. План, вкратце, выглядел так.
Прежде всего, Германия оставит против России лишь заслон, одну пятую часть своих сил; четыре пятых пойдут на Францию. Немецкие армии выстроятся от границы Швейцарии до Аахена. Восточную границу Франции прикрывает линия крепостей и правое германское крыло двинется в обход, по Бельгии. Огромным войсковым массам правого крыла потребуется каждая дорога в полосе от Люксембурга до бельгийского Мааса. В этом районе насчитывается пятнадцать дорог, каждая из них может пропустить до трёх дивизий. Немцы пойдут вдоль Мааса и река защитит их правый фланг. По реке стоят три важные крепости: предмостные позиции. Первая, ближайшая к Германии – Льеж, последняя, соседствующая с Францией – Намюр; между ними, на полпути - форт Юи. Германцы захватят укрепления, но дальнейшее неясно – противник может остаться на восточном берегу и использовать реку, как прикрытие, но может ввести в дело крупные силы, форсировать водную преграду и повести охват западнее Мааса. Германский план остался тёмен лишь в этом пункте. Собираются ли немцы перейти Маас? Ограничатся ли кавалерийской завесой или переведут через реку несколько пехотных дивизий, даже армейский корпус? Сегодня мы знаем, что враг пустил в дело две полнокровные армии, но ко времени совещания самые мрачные предположения ограничивались одним, в крайнем случае, двумя корпусами.
Главный штаб располагал доскональными свидетельствами о полной готовности германцев. Огромные военные лагеря у самой границы Бельгии, обширные склады, сети железных дорог, бесконечные подъездные пути убедительно открывали своё назначение. Мотоциклисты и солдаты на автомобилях выезжали из Эльзеборнского лагеря и захватывали Льеж одним броском, через несколько часов после объявления войны или не дожидаясь завершения дипломатических формальностей. Шёл август 1911 года, Эльзенборн кишел войсками, закрыт для любопытствующих визитёров и простых сельских жителей – их, без церемоний, гнали прочь от военного лагеря.
Что станется с Бельгией? Льеж спасти не удасться, но французы могут успеть на защиту Намюра. Остаток бельгийской армии – если Бельгия окажет сопротивление – отойдёт к Антверпену. Королевский двор и бельгийский народ найдут последнее убежище в крепости, обширном укреплённом районе, за тройной линией фортов, в путанице рек и каналов.
Штаб изучил и положение Голландии. Оно отличалось от бельгийского - германцы, по мнению докладчика, не предполагали вторгаться в Нидерланды, но могли, из практических соображений, пройти через “Маастрихский аппендикс” – так, в то время, на жаргоне британских военных назывался причудливый отросток голландской территории, коридор между Германией и Бельгией. Немцы могли решиться на марш через “аппендикс” если собирались использовать значительные силы западнее Мааса.
Мы получили лишь общее представление о французских планах - Париж надеялся предвосхитить масштабное вторжение и подорвать охватывающее движение германцев контрнаступлением величайшего размаха.
Вильсон назвал предположительное число дивизий противников, на всех фронтах, после окончания мобилизации:
Франция 95
Германия 110
Военные утверждали, что шесть британских дивизий на левой оконечности французского фланга помогут парировать первый удар - если не медлить и отправить войска вслед за объявлением войны. Живое свидетельство союзной помощи удвоит силы каждого французского солдата. Вильсон прозорливо усомнился в силах России, он оценил последствия медленной мобилизации русских армий и развеял многие иллюзии. Казалось невероятным, что Германия отгородится от русской мощи заслоном в каких-то двадцать дивизий. Но военачальники Британии нашли немецкий план резонным. Читатель увидит, что в критический момент сражения Россия и её государь исполнили союзнический долг и ценою величайших жертв отвлекли на восток жизненно важные для Германии силы. В то время, мы не могли предугадать подобного оборота военных дел; сегодня же усилия России почти забыты.
Затеялась неизбежная и обстоятельная дискуссия, мы обсудили множество вопросов и, в 2 часа дня, разошлись на перерыв; заседание возобновилось в 3, слово взял первый морской лорд, Артур Вильсон. Сэр Артур вывесил другую карту и пространно изложил, каким, по мнению Адмиралтейства, курсом должна следовать вовлечённая в войну Британия. Адмирал не открыл нам планов Адмиралтейства. Он утаил их, но разъяснил основную идею: тесная блокада вражеских портов. В скором времени собрание убедилось в принципиальном несогласии армии и флота. Адмиралтейство считало, что Британия должна ограничиться морем: маленькая английская армия на Континенте без остатка растворится в огромных воюющих массах, но каждый британский солдат может отвлечь с фронта несколько вражеских, если останется у причала, в готовности к десантам и контрударам на германском побережье. Генералы яростно опровергали моряков, взгляды Адмиралтейства не нашли одобрения среди большинства собрания, флотские и армейские представители категорически разошлись во многих подробностях высадки войск. Серьёзная размолвка флота и армии в основных вопросах военного планирования и на фоне международного кризиса возымела скорый и непосредственный результат: я оказался в Адмиралтействе. После совещания, Хэлдейн приватно сообщил Асквиту, что не может отвечать за военное министерство, пока обновлённый совет Адмиралтейства не начнёт работать в совершенной гармонии с армией и не организует полноценный военно-морской штаб. Я не узнал об этом разговоре, но за ним и вскоре последовало решение, совершенно изменившее мою жизнь.
Я полагал, что генштаб чрезмерно уверен во французской армии и опасался, что генеральскими умами движет приверженность к союзнику. Наши военачальники не сомневались, что поражение французов поставит под угрозу будущее Британии, пылко желали выступить на стороне Франции и тешились естественными, но иллюзорными оценками французских сил: сравнение неизменно оказывалось в пользу Парижа. Большая часть информации поступала от французов. Союзный генштаб был настроен оптимистично и решительно, желал наступать, и полагался на боевой дух французского солдата. Надёжная оценка показывала, что полная численность довоенной армии Франции относится к германской как три к четырём, но, по ходу войны, между девятым и тринадцатым днём мобилизации, Париж сможет выставить на поле боя превосходящие силы. Французские генералы возлагали большие надежды на перехват инициативы, на то, что решительное вторжение в Эльзас-Лотарингию расстроит скрупулёзно рассчитанный марш врага через Бельгию на Париж. Британский генштаб подпал под влияние французских ожиданий.
Я не разделял оценок генштаба и изложил свои мысли Комитету имперской обороны в меморандуме от 13 августа 1911 года. Разумеется, это лишь попытка заглянуть за покров времени, вообразить невообразимое, сосчитать бессчётное, измерить неизмеримое. Я писал, что к двенадцатому дню мобилизации “французские армии откатятся от линии Мааса к Парижу и на юг”, что к сороковому дню “силы врага, как на фронтах, так и в тылу, напрягутся до предела”, и что тогда “нам может представиться случай для решающего испытания сил”. Я не претендую на славу пророка, не помышлял предугадать точные даты, но лишь дал примерные временные ориентиры мыслимых событий. Фактически, три года спустя, оба прогноза сбылись едва ли не до дня.
В начале войны, 2 сентября 1914 года, я перепечатал меморандум в надежде воодушевить коллег – мрачное предвидение событий двенадцатого дня сбылось и нам следует ожидать и благоприятного, сорокового дня. Так и случилось.
ВОЕННЫЕ АСПЕКТЫ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ПРОБЛЕМЫ
Меморандум Черчилля
13 августа 1911
Документ исходит из предпосылки…. что мы приняли решение об использовании британских вооружённых сил в континентальной Европе. Я никоим образом не считаю подобное решение неизбежным.
Предполагается, что Великобритания, Франция и Россия связаны союзными обязательствами и атакованы Германией и Австрией.
1. Решающая военная борьба развернётся между Францией и Германией. Качества немецкой армии, по меньшей мере, не уступают французским, Германия мобилизует 2 200 000 против 1 700 000. Со временем, соотношение сил может несколько выровняться и французы должны улучить выгодный момент. Это возможно либо до полного развёртывания германских войск либо после того, как неприятель растянет силы. Первый случай может представиться между девятым и тринадцатым днём, второй – около сорокового дня.
2. В первые дни мобилизации, за французами останется равенство или временный перевес в приграничных районах, но этот факт не заслуживает внимания, разве что Париж решится на стратегическое наступление. Французы могут немедленно выступить, но сразу же потеряют выгоду действий по внутренним линиям и встретятся с идущими навстречу подкреплениями неприятеля: тем самым, любой перевес первых дней окажется лишь временным и быстро сойдёт на нет. Германцам не выгодны первые дни, они не начнут генерального наступления без солидного преимущества. На начало войны, у Парижа нет выбора: французам придётся держать оборону по линии собственных крепостей и у границы Бельгии: дату первого, главного удара назначит Германия. Мы не откажем неприятелю в уме, согласимся с тем, что немцы выберут для наступления самый благоприятный момент и лишь безрассудные и нецелесообразные действия французов могут вынудить Германию к действиям помимо расчёта.
3. Непредвзятая, с позиций Британии, оценка приводит к недвусмысленному выводу: Германия начнёт решительное наступление при значительном численном перевесе и на достаточно широком фронте; французы отступят от бельгийской границы, но могут удержать позиции между крепостями на линии Верден - Бельфор. Противники сойдутся в неизбежной череде ожесточённых схваток, удача будет менять хозяина, наступающим германцам придётся очень нелегко. Нам не стоит рассчитывать, что французы остановят врага по всему фронту, но и при таком обороте дел союзнику не хватит сил для контрудара. По всей вероятности, к двенадцатому дню сражения французские армии откатятся от линии Мааса к Парижу и на юг. Планы, исходящие из иной посылки, чрезмерно опираются на фортуну.
4. Мы можем использовать четыре или шесть британских дивизий в масштабных операциях начала войны. Этот план ведёт к важному и практическому результату. Истинная ценность британских войск на Континенте несоизмерима с их численностью. Высадка англичан воодушевит каждого французского солдата и дорого обойдётся врагу в приграничном сражении. Но зададимся вопросом наиважнейшего для нас значения: что последует за сражением у границ и вторжением во Францию? Никакие действия в приграничных областях не приведут Францию к победе. У Парижа нет достаточных для вторжения в Германию сил. Единственный шанс – поразить врага на французской земле. Этот вопрос невозможно обойти, он стоит на пути к любому окончательному решению.
5. Силы германских армий, по мере движения врага через Бельгию и, далее, во Францию будут иссякать быстрее французских из-за нижеследующих, всех или некоторых причин:
Как правило, наступающая сторона несёт большие потери (в особенности, если германцы потерпят неудачу на линии французских крепостей);
Операции по внешним линиям требуют большего количества солдат;
Необходимость выделить силы для охраны коммуникаций, в Бельгии и Франции (в особенности на приморском фланге);
Необходимость блокировать Париж (на 100 000 защитников города потребуется не менее 500 000 германских войск); осада или оборона иных пунктов (особенно вдоль побережья);
Высадка британских частей;
Нарастающее давление русских, с тридцатого дня;
Общее соображение – наступление правым крылом заведёт германцев в скверную стратегическую ситуацию и враг, рано или поздно, это осознает.
Все перечисленные обстоятельства будут усугубляться с каждым днём продвижения неприятеля.
6. Морская блокада - как это изложено в меморандуме Адмиралтейства – со временем скажется на германской торговле, промышленности, стоимости продовольствия, ударит по кредиту и финансам, добавит к бремени непомерных и ежедневных военных расходов. Германская экономика окажется под постоянным и нарастающим гнётом. [Канцлер Казначейства придаёт этому обстоятельству особое значение и отмечает крайне малый запас прочности германской индустрии и хозяйственных организаций].
7. На сороковой день, силы врага, как на фронтах, так и в тылу, напрягутся до предела, Германии придётся жить в жестоком, ежедневном, с какого-то времени непереносимом усилии и искать облегчения лишь в полной победе над Францией. Если к сороковому дню сражения французы не промотают войска в опрометчивых и безнадёжных мероприятиях, то баланс сил выровняется и, с течением времени, только улучшится. Неприятель встанет перед дилеммой: необходимо атаковать, немедленно, успешно, но атаковать в условиях, когда численность войск по обе стороны фронта выравнивается с каждым днём. Начиная с этого времени, нам может представиться случай для решающего испытания сил.
У.С.Ч.
Совещание завершилось. Участники разошлись в мрачных думах.
Военное министерство погрузилось в тайные хлопоты. Ничто не просочилось наружу, но всё мыслимое – предусмотрено, подготовлено, расписано до мелочей. Каждый батальон получил собственное железнодорожное расписание или, на языке военных, график движения: детальный документ, вплоть до указаний, где солдатам надлежит пить кофе. Военные отпечатали тысячи карт Северной Франции и Бельгии. Кавалеристы отложили учения из-за ”нехватки воды в Уилтшире и соседних графствах”. Британская пресса, неподцензурная, яростно пропартийная и, в большинстве своём, пацифистская выражалась сдержанно, немногословно, без принуждения, твёрдо и единодушно. Затянувшееся, тягостное молчание не было прервано и единым резким словом. Большая забастовка железнодорожников волшебным образом завершилась, хозяева и работники выслушали доверительное обращение канцлера Казначейства и, в одночасье, завершили дело большими уступками друг другу.
В середине августа, я позволил себе несколько дней за городом, но и на отдыхе думал только о военной угрозе. Текущие обязанности не оставляли меня, но разумом владели лишь вопросы войны.
Приведу письмо Эдварду Грею – я отправил его из благостных окрестностей Меллс. Содержание говорит само за себя.
30 августа 1911.
Возможно, что мы накануне неизбежных и бесповоротных решений. Прошу вас рассмотреть изложенный ниже план действий на случай провала переговоров о Марокко.
Предложить Франции и России тройственный альянс и (помимо прочего) дать совместные гарантии Бельгии, Нидерландам и Дании.
Объявить Бельгии, что мы, в союзе с Францией и Россией, гарантируем её независимость и придём на помощь в случае покушения на нейтралитет. Уведомить Брюссель, что не остановимся перед необходимыми и самыми действенными военными мерами. Но бельгийская армия выйдет в поле вместе с армиями Британии и Франции, а бельгийское правительство, без промедления, укрепит достаточными гарнизонами Льеж и Намюр. В противном случае мы оставим Брюссель его судьбе.
Дать аналогичные гарантии Нидерландам и Дании в обмен на их встречные и самые энергичные усилия.
Мы поможем Бельгии в обороне Антверпена, прокормим крепость и любую армию возле города. Нам нужна полностью открытая Шельда; возможно, что придётся со всей силой надавить на Голландию. Если Голландия закроет Шельду, Британия ответит блокадой Рейна.
Значение Рейна возрастает с ходом военных действий: мы должны подготовиться и, буде необходимо, заблокировать реку. С другой стороны, германцы либо пройдут ”Маастрихским аппендиксом” в первые же дни войны, либо он им вообще не понадобится.
Позвольте добавить, что мне не понравился доклад Адмиралтейства и я ничуть не убеждён в разумности тесной блокады. По моему мнению, если французы вышлют крейсера в Могадор или Сафи, нам (в свою очередь) надо передислоцировать основные силы флота на север Шотландии, на базу военного времени. Интересы Англии не в Марокко, но в Европе. Мы могли бы послать с французами пару наших кораблей, но передислокация флота окажется столь же – если не более - выразительной.
Дайте мне знать, когда окажетесь в Лондоне и не откажите в любезности довести это письмо до премьер-министра.
Мир продлился ещё три года, но мои взгляды не претерпели изменений. Напротив: события трёх предвоенных лет утвердили и укрепили меня в собственной правоте. Мне выпало лично осуществить кое-что из предложенного: отменить план тесной блокады и передислоцировать флот на базу военного времени. В иных случаях – например, оборона Антверпена – у меня не оказалось достаточно власти для своевременных и необходимых мер. Но я старался, как мог – не из-за глупого сумасбродства, как это часто утверждается; я изучал предмет, размышлял, составлял систему взглядов и следовал им. Ход ужасного и беспримерного времени общественных потрясений подтверждал мои выводы, один за другим, и я укреплялся в уверенности. У меня не было ни малейших сомнений, что и как – вплоть до мелочей - надлежит предпринять, трудно было лишь убедить и побудить прочих к правильному действию.
Вопреки опасениям, кризис завершился мирно. Германия получила дипломатический отпор. Очередной выпад Германии против всей Европы. Очередной наскок немцев на Францию. Континент жил в опасениях многие годы, теперь тревоги добрались до Британии и наши государственные мужи в первый раз ощутили близость войны. Французы предложили уступки и компенсации. Замысловатые переговоры о германских и французских границах в Западной Африке, в особенности о камерунском ”Утином клюве”, окончились соглашением сторон. Мы считали, что Франция приобрела значительные выгоды. Но Париж не выказал восторга. Кайо провёл страну через тревоги Агадира, но был отставлен по непонятным на то время причинам: свет пролили дальнейшие события. Судя по всему, в правительственных кругах Германии разразился грандиозный скандал. Секретарь по делам колоний, фон Линдеквист, предпочёл отставку подписи под соглашением. Кайзер жил в переездах, он останавливался то в одном, то в другом дворце, у трона толпились подданные, и над собраниями блестящих мундиров витал резкий и густой дух унижения и обиды. Выразителем чаяний гневающихся стал кронпринц. Мир обрушил на это несчастное существо несчётное количество проклятий. Но, в сущности, кронпринц был не лучше и не хуже любого из юных кавалерийских субалтернов средних достоинств: он не прошёл обычное горнило частной школы, равно как и не был закалён заботой о средствах к существованию. Наследник престола отличался привлекательной внешностью, щедро одаривал вниманием прекрасный – в большинстве случаев – пол, хотя на закате дней и обратился к прельщению юношеской популяции Вирингена. Его недалёкая голова пошла кругом от горящих взоров и раскатистых речей знаменитых капитанов, государственных мужей и партийных лидеров. Принц опрометью кинулся в мощное и любезное ему течение общественных настроений и обрёл авторитет – вернее сказать, стал знаменем влиятельных сил, с которыми приходилось считаться самому кайзеру. Германия пошла на новый виток военных и морских приготовлений.
“Дело – пишет Тирпиц (стр. 191) – обстояло так: хладнокровно, не поддаваясь на провокации, продолжить военное строительство в огромных масштабах, спокойно работать над утверждением Германии на морях {4} и принудить англичан дать нам свободно вздохнуть.”
Лишь свободно вздохнуть! Что за чудовищные орудия требовались немцам для простейшего респираторного акта!
Посмотрим, как агадирский кризис отозвался во Франции.
Генерал Мишель занимал пост вице-президента Высшего военного совета и, с началом войны, становился главнокомандующим французскими вооружёнными силами. В начале 1911 года, генерал представил доклад о плане кампании. Он не сомневался, что Германия нанесёт удар через Бельгию и не ограничится южным берегом бельгийского Мааса, но существенно - вплоть до Брюсселя и Антверпена - расширит район операций. Мишель утверждал, что германский генштаб немедленно введёт в дело двадцать один кадровый армейский корпус вместе с львиной долей резервных войск: немцы, как это было известно, рассчитывали получить двадцать один дополнительный корпус от всеобщей мобилизации. Тем самым, Франции надо готовиться к обширному охватывающему движению неприятеля через Бельгию и встрече с большей частью войск врага в самом начале войны. Генерал заключил, что масштаб подобного вторжения требует подготовить и использовать в первых же грядущих боях как можно больше французских запасных. Мишель предложил организовать при каждой кадровой части территориальное подразделение и вывести регулярные и резервные войска в поле сообща, под началом профессиональных офицеров. Предложение генерала позволило бы, ещё до начала мобилизации, поднять численность французской армии с 1 300 000 до 2 000 000 и встретить наступающих германцев по меньшей мере равными силами. Многие французские корпуса увеличивались до 70 000 человек, большинство полков вырастали в шестибатальонные бригады.
Далее, генерал Мишель указал, как распределить эти войска. Основная масса, около 500 000 солдат, собиралась между Лиллем и Авеном для удара по главным силам германского обходного движения. Вторая группа, числом в 200 000 штыков, выставлялась справа от первой, между Ирсон и Ретель. Гарнизон Парижа - 220 000 бойцов – служил, одновременно, и общим резервом. Прочие войска вставали вдоль восточных границ. Так видел план кампании ведущий офицер Франции в 1911 году.
Идеи генерала шли вразрез с господствующим направлением французской военной мысли. Генштаб не верил в обводящий немецкий удар через Бельгию и совершенно отрицал проход врага по северной Бельгии. Генштаб не верил, что Германия использует резервные части в дебюте. Генштаб не верил в способность резервистов драться без долгосрочного обучения. Французский главный штаб думал противоположно: Германия начнёт стремительную атаку одной кадровой армией, врага должно встретить на восточных рубежах и отразить контратакой. Следовательно, надо накопить как можно больше солдат действительной службы при минимальном числе резервистов; отсюда и вывод – закон о трёхлетней воинской повинности, генштаб потребовал его, намереваясь не менее чем удвоить контингент молодых солдат. Военная верхушка Франции истово, поголовно и вопреки своему руководителю веровала в наступательную доктрину - полковник Гранмезон был пророком её - и искренне надеялась вырвать у врага победу яростной и страстной атакой в самом начале кампании.
Генерал Мишель пал жертвой собственного инакомыслия. Возможно, что персональные особенности Мишеля контрастировали с глубиной и прозорливой истинностью его идей. Такое случается и часто застит людям глаза. Генералу оппонировало подавляющее большинство Высшего военного совета. Агадир привёл к развязке. Новый министр обороны, Мессими, настоял на обсуждении концепции Мишеля полным составом Совета. Все, за малым исключением, военачальники выказали полное несогласие, диссидент остался в одиночестве. Министр обороны подвёл итог и, через несколько дней, сообщил Мишелю, что тот не пользуется доверием французской армии. 23 июля, вице-президент Высшего военного совета подал в отставку.
Правительство намеревалось заменить Мишеля на По или Галлиени, но По захотел работать с неприемлемым для министра составом высших офицеров. Номинацию не утвердили, отговорку нашли в преклонном возрасте кандидата, но увёртка с размаху ударила по Галлиени – он был старше По. В сложившихся обстоятельствах, выбор пал на Жоффра.
Жоффр, военный инженер, заработал репутацию разумного, спокойного и твёрдого офицера на Мадагаскаре – он служил там на различных должностях, под началом Галлиени - и в Марокко. 1911 год принёс ему место вице-президента Высшего военного совета. Генерал-тяжелодум, флегматичный, широкоплечий, большеголовый буколический персонаж: британец воображает типичного француза совсем не так, трудно найти меньшее сходство. И, равным образом, худший выбор: Жоффр, на первый взгляд, был ничуть не способен сплетать и распутывать мудрёную и обширную паутину современной войны. Младший в Совете. Никогда не командовал армией, ни разу не управлял большими массами войск, даже в военных играх. При подобных оказиях Жоффру отводилась роль генерального инспектора коммуникаций и, в случае мобилизации, он должен был занять именно этот пост.
Генерал принял высочайшее назначение в опасениях и замешательстве – похвальные и естественные чувства. Но нерасположение кандидата удалось преодолеть: Жоффра заверили, что к его услугам будет специальный помошник, генерал Кастельно – офицер, весьма сведущий в масштабных военных операциях, планах и теориях французского генштаба.
Жоффр получил власть как выдвиженец большинства в главном штабе, как сторонник господствующих догм. Он остался твёрд в вере; его назначение предопределило судьбу Франции и, через три года, привело страну к безмерным несчастьям.
Вместе с тем, персональные качества генерала оказались ценным приобретением для довоенной Франции, с её скоротечным мельканием многочисленных правительств. Он стал воплощением “стабильности” в потоке перемен и олицетворением ”беспристрастия” среди борющихся группировок. Он был ”хорошим республиканцем” с ясными политическими убеждениями, но не партийным бойцом и не интриганом. Никто и ни в какой степени не мог заподозрить генерала в пристрастной религиозности равно как и в поощрении атеистов за счёт католической части генералитета. Франция шла к Армагеддону в мешанине политической пены, испарений, словоблудия и, по любой мерке, возможность найти опору в чём-то постоянном пришлась ко времени. Три, без малого, года, при разных кабинетах, Жоффр оставался на посту и нам доподлинно известно, что мелькавшие на предгрозовой сцене министры почти всегда пользовались его помощью в технических вопросах. Он работал с Кайо и Мессими, он служил под началом Пуанкаре и Мильерана, им руководили Бриан и Этьен; при Вивиани, с тем же Мессими, его карьера рухнула.
Напоследок вернёмся в Британию.
В октябре Асквит позвал меня в гости, в Шотландию. На следующий после приезда день мы возвращались домой с поля для игры в гольф. Совершенно неожиданно, премьер-министр спросил – не сочту ли я возможным перейти в Адмиралтейство? Мне уже предлагали этот пост – тот же Асквит, в начале своего первого премьерства. На этот раз я не затруднился с ответом. Я не мог думать ни о чём, кроме военной угрозы. Я был готов. Я ответил: ”Да!” К завтрашнему дню ожидался Хэлдейн и Асквит предложил подробно поговорить втроём. Но я знал - премьер уже принял решение. Два линейных корабля, два дальних силуэта в свете угасавшего вечера медленно шли из залива Ферт-оф-Форт. Казалось, они вышли мне навстречу.
Вечером, отходя ко сну, я заметил на столике в спальне большую Библию. Меня переполняли новости: новое положение, иные задачи. Мне было тревожно за Британию – миролюбивую, легкомысленную, неподготовленную, я думал о силе и мужестве моей страны, о нашем здравом смысле, о привычке к честной игре. Я размышлял о величии Германии, о пышной кроне империи, о глубоких корнях холодного, упрямого, неумолимого, расчётливого немецкого ума. Я вспоминал манёвры 1907 года в Бреслау, германские армейские корпуса - они шли мимо меня, ряды храбрецов, волна за волной; в памяти вставали окрестности Вюрцбурга, 1910 год - тысячи крепких лошадей тащат орудия и огромные гаубицы по склонам и дорогам. Я думал о немецкой просвещённости, дотошности, успехах в естественных науках, достижениях в философии. Германия изощрила силу в стремительных, успешных войнах и список их был памятен. Я наугад открыл Книгу - Второзаконие, девятая глава.
1. Слушай, Израиль: ты теперь идешь за Иордан, чтобы пойти овладеть народами, которые больше и сильнее тебя, городами большими, с укреплениями до небес,
2. Народом великим, многочисленным и великорослым, сынами Енаковыми, о которых ты знаешь и слышал: «кто устоит против сынов Енаковых?»
3. Знай же ныне, что Господь, Бог твой, идет пред тобою, как огнь поядающий; Он будет истреблять их и низлагать их пред тобою, и ты изгонишь их, и погубишь их скоро, как говорил тебе Господь.
4. Когда будет изгонять их Господь, Бог твой, от лица твоего, не говори в сердце твоем, что за праведность мою привел меня Господь овладеть сею доброю землею, и что за нечестие народов сих Господь изгоняет их от лица твоего;
5. Не за праведность твою и не за правоту сердца твоего идешь ты наследовать землю их, но за нечестие и беззакония народов сих Господь, Бог твой, изгоняет их от лица твоего, и дабы исполнить слово, которым клялся Господь отцам твоим Аврааму, Исааку и Иакову;
“Оставь сомнения” – так понял я Слово.
Глава 4
В Адмиралтействе.
Смена караула прошла строго по уставу. Утром, я принял Маккену в Министерстве внутренних дел и познакомил с новыми коллегами; после обеда, мы направились в Адмиралтейство. Маккена представил меня членам совета, главам департаментов, ведущим сотрудникам и откланялся. Он не выказал своих чувств ни единым намёком, но я знал, как тяжела ему эта перемена. Мы простились; я собрал первое, формальное заседание совета. Секретарь зачитал патент и я – по словам королевского указа – принял на себя ”ответственность перед короной и парламентом за всю деятельность Адмиралтейства”. Начались труды, поглотившие без остатка четыре года, наступили самые знаменательные дни моей жизни.
Я пришёл дать новое направление важнейшим военно-морским делам и немедленно принялся за работу. Первое: изменить военные планы флота – в то время, они исходили из замысла тесной блокады. Второе: укрепить морские силы постоянной готовности, дать им должную организацию. Третье: всемерно подготовить флот к отражению внезапной атаки, враг не должен застать нас врасплох. Четвёртое: учредить военно-морской штаб. Пятое: согласовать военные планы флота и армии, наладить самое тесное сотрудничество двух ведомств. Шестое: инженерные разработки, усилить орудийную мощь кораблей всех классов. Седьмое: кадровые изменения в высшем командовании флота и совете Адмиралтейства.
Дополнительно, чтобы ”спать спокойно”, я отдал несколько персональных распоряжений. Охрана складов флотского имущества всецело переходила под прямой контроль Адмиралтейства. Морские офицеры, наравне с клерками, живущими при министерстве, перешли на круглосуточный режим работы; в Адмиралтействе или поблизости постоянно дежурил кто-то из морских лордов. Теперь, в любой час дня или ночи, в рабочие, праздничные и каникулярные дни, офицер, не теряя времени, мог передать морскому лорду тревожное сообщение. Я завёл киот с большой картой Северного моря за сдвижными дверцами и повесил его на стену кабинета, позади стола. Каждый день, дежурный офицер отмечал на карте текущую диспозицию германского флота. Я входил в кабинет и непременно начинал работу с изучения карты. Флажки выставлялись ежедневно, неукоснительно, вплоть до самого начала войны, потом в дело пошли другие карты - огромные, во всю стену оперативного пункта.
Информация поступала ко мне по многим, разнообразным каналам; я не искал новостей на своей карте, но флажки дежурного офицера поддерживали во мне и коллегах ощущение постоянной тревоги. Именно это чувство водило нами в те времена.
Пришла пора представить читателю великих адмиралов флота: лорда Фишера и сэра Артура Вильсона. Неусыпные труды и выдающиеся способности двух адмиралов, работа на морях и в Адмиралтействе, их дела, в сочетании и взаимодействии с энергией и патриотизмом лорда Чарльза Бересфорда в огромной степени создали наш предвоенный флот. Фишер и Вильсон играют заглавные роли в нашей истории, и читатель найдёт их имена на многих страницах этой книги.
Более десяти лет Фишер усиливал, наращивал, модернизировал флот, проводил в жизнь новшества первостепенной важности. Водотрубный котёл, дредноут, субмарины (”игрушки Фишера” - так называл их Бересфорд), единая схема подготовки кадров, команды минимального состава на кораблях резерва, затем – перед лицом германской угрозы – сосредоточение флота в домашних водах, сдача на слом огромного числа малоценных единиц, знаменательные морские программы 1908 и 1909 года, переход с 12 дюймовых орудий к калибру 13,5 дюйма – всё это Фишер!
Адмирал шёл путями далеко идущих изменений и нажил яростных оппонентов: методы Фишера, предмет его гордости, ожесточали и озлобляли антагонистов. Фишер отвечал взаимностью и был скор на расправу. Он не скрывал и даже прокламировал, что строптивцы любого ранга окажутся на пепелище своей карьеры. “Жёны изменников – то есть офицеров, покусившихся на дела Фишера явно или исподтишка - овдовеют, дети осиротеют, дом станет навозной кучей”. Адмирал повторял это снова и снова. С его языка не сходили слова: “беспощадно, непреклонно, безжалостно” и слово не расходилось с делом – множество адмиралов и капитанов грызло локти на берегу в предостережение прочим. Фишер не стеснялся выражать свой курс в самых неблагозвучных терминах, он как будто дразнил и, в то же время, игнорировал врагов и критиков. Вот пример: Фишер пишет в вахтенном журнале дартмурского военно-морского колледжа: ”Секрет эффективности – в фаворитизме”. Он считал ”фаворитизмом” отбор не по чинам, а по талантам, в интересах общества, но само слово било наотмашь. Офицеры должны были оставаться в рыбоводном садке Фишера – и горе несогласным. Адмирал отвечал потоками презрения на мнения и аргументы оппозиции, бранил ослушников печатно и словесно, откровенно и постоянно.
Но флот Его Величества насчитывал немало офицеров с независимыми взглядами и весом в обществе: многие из них воспротивились Фишеру. Они были вхожи в парламент и имели доступ к печати. Взгляды отдельных недругов Фишера – но далеко не все их методы – нашли отклик в значительной массе опытных и достойных морских командиров. Оппозицию возглавил Чарльз Бересфорд; в то время, он командовал основным соединением военно-морских сил - флотом Канала. Флот самым прискорбным образом раскололся, и разлом прошёл по каждой эскадре, через каждый корабль. Моряки разделились на сторонников Фишера и приверженцев Бересфорда. Всё, что шло от первого морского лорда отвергалось с порога главнокомандующим, капитанов и командиров флота подстрекали принять ту или иную сторону. Спорили о технике, переходили на личности. Ни одна сторона не имела сил сокрушить неприятеля. Адмиралтейство завело шпионов на флоте, флот – соглядатаев в Адмиралтействе: стороны превосходно знали обо всех движениях вражеском стане. События приняли скверный оборот и вполне могли обрушить воинскую дисциплину, если бы не третья, самая многочисленная партия – моряки, категорически и самоотверженно отторгнувшие фракционную драку. Вокруг бушевали страсти, но они делали свою работу, спокойно и неизменно. Мы в долгу перед ними.
В девяти случаях из десяти Фишер бился за правое дело. Великие реформы вывели флот из глубочайшего упадка. Фишер дал морякам встряску: армию, равным образом, расшевелила южноафриканская война. Долгое, безоблачное время непререкаемого самодовольства окончилось, страна услышала отдалённые громовые раскаты, и именно Фишер подал штормовое предупреждение и объявил всеобщий сбор. Он вынудил каждый департамент явиться с отчётом: чем занимаетесь, не коптите ли попусту небо? Он тряс морские ведомства, колотил их, вырывал из дремоты, принуждал к деятельному труду, но служить на флоте в дни реформ Фишера было не очень приятно. Нельсон завещал морякам жить общиной, братским содружеством, таково было обыкновение, но традиция – лишь временно! – пресеклась: вожди, в яростных раздорах, сеяли рознь, и флот пожинал обильные, ядовитые всходы фракционных козней.
Я спрашивал себя: был ли иной путь, возможны ли реформы Фишера без его методов и пришёл к выводу: адмирал обезумел от трудностей, обструкций и ожесточился в тяжёлой борьбе за каждый шаг. У руля огромного боевого механизма должны стоять двое: специалист и политик. Значительные дела на флоте невыполнимы без помощи министра: никто, кроме политика не может поддержать и защитить решительного первого лорда. Авторитет моряка соединяется с весом министра и каждый из них более чем удваивает силы в союзе. Деятельные соратники оказывают друг другу величайшие услуги. Согласный труд умножает возможности. Соединение сил не оставляет места интриганам. Солидарное решение может оказаться хорошим или плохим, но становится обязательным для всей морской службы.
Увы, но труды Фишера пришлись на время двух безнадежно и даже смертельно больных первых лордов. С 1904 по 1908 год во главе Адмиралтейства стояли лорд Кодор и лорд Твидмаут: безукоризненно честные и весьма компетентные общественные деятели, но очень нездоровые люди. Более того: ни один из них не был в палате общин и не сумел предложить ответственным депутатам пустить на голоса неоспоримо сформулированную программу Адмиралтейства. Положение изменилось в 1908 году, с приходом в Адмиралтейство Маккены. Новый морской министр отличался решительной храбростью, завидной ясностью ума, имел солидный вес в палате общин и получил назначение в счастливом возрасте пышного цветения сил и способностей. Маккена немедленно успокоил страсти. Но час Фишера уже пробил. Богини мести, Фурии, гнались за ним по пятам. Стороны зашли слишком далеко в борьбе и ненависти. Разверстая рана схизмы не затягивалась.
Принято считать, что карьеру Фишера прервал инцидент с ”письмами Бэкона”. Капитан Бэкон, один из лучших офицеров флота и правоверный фишерит служил в Средиземном море под началом Бересфорда. Фишер попросил капитана писать и, при случае, рассказывать о делах в хозяйстве лорда Чарльза. И капитан писал: письма Бэкона прекрасно составлены, изобилуют ценной информацией и… позволяют упрекнуть автора в критике непосредственного начальника. Корреспонденция носила приватный характер, но Фишер имел обыкновение наставлять и ободрять паству открытыми письмами, заметками и меморандумами по техническим вопросам - образчики превосходной полиграфии с особыми, изысканными шрифтами. Непреложная аргументация Бэкона восхитила первого морского лорда, он отпечатал письма и, в 1909 году, распространил их в достаточно широком кругу адмиралтейских приверженцев. В конечном счёте, копия попала врагам и перекочевала на страницы столичной вечерней газеты. Адмирала обвинили в подстрекательстве подчинённых к нарушению воинской субординации. История с письмами погубила Фишера: в 1910 году, прославленный, увенчанный многими лаврами адмирал покинул Адмиралтейство и, под злобное улюлюканье торжествующих врагов, ушёл на покой, в палату лордов – навсегда, по общему мнению.
Моё назначение определилось и я сразу же послал за Фишером. Адмирал отдыхал на заграничном курорте. Мы не виделись с 1909 года, со времени обсуждения бюджета военно-морских сил. Фишер благоволил к Маккене, но поспешил домой, как только узнал, что я не интриговал и не метил на кресло лорда Адмиралтейства. Мы встретились и провели три дня в покое Рейгетского аббатства.
Мне открылся огнедышащий вулкан идей и знаний: Фишер уяснил суть моих намерений; началось немедленное и неистовое извержение. Адмирал провёл долгие и тревожные недели Агадира на берегу сонного озера Люцерн в вынужденном бездействии, праздности и жестоких муках: любимый флот, дело его жизни стоял перед тягчайшими испытаниями, а Фишеру осталась лишь роль стороннего наблюдателя.
Старый моряк был неудержим. Я осаждал его вопросами, он извергал идеи. Речи адмирала ласкали слух: Фишер говорил превосходно, вопросы кораблестроения приводили его в совершеннейший экстаз. Он дал аттестации адмиралам флота, блестящие, но с серьёзными преувеличениями: сказывалась известная междоусобица. Я намеревался придерживаться золотой середины: перенять главное у Фишера, но строжайшим образом пресечь морскую вендетту.
Я превосходно знал историю флотской распри и назначил Фишеру встречу, ничуть не предполагая вернуть его в Адмиралтейство. Мощь адмирала покорила меня и, к вечеру воскресенья, я чуть было не призвал Фишера руководить морской службой, но сделал это лишь через три года: не из-за боязни шумных протестов, в то время я стоял на сильных позициях. Я испугался иного: продолжения междоусобицы, вражда могла разгореться с новой силой, и нрав адмирала неизбежно привёл бы к такому исходу. Затем и в равной степени меня тревожил возраст Фишера. Прочен ли разум человека в 71 год? Полной уверенности не было. Следующим утром мы ехали в столицу; с моего языка рвались слова: “Возвращайтесь и помогите мне”. Единый намёк адмирала решил бы всё и сразу. Но не случилось; весь обратный путь Фишер хранил подобающее достоинство, а через час мы уже были в Лондоне. Потом пришли сомнения, объявилось множество враждебных адмиралу советчиков и, через несколько дней, я твёрдо решил найти первого морского лорда среди иных кандидатов.
Не знаю, прав я был тогда или нет.
Адмирал провёл многие годы жизни на высочайших государственных постах, в обстановке величайшей секретности и беспощадной ответственности, но был невероятно плодовит и несдержан в переписке. При подготовке этой книги и для нужд биографов Фишера я собрал и перепечатал все адресованные мне письма: конволют занял более трёхсот страниц убористой печати. Большая часть корреспонденции отдана делу жизни Фишера, адмирал снова и снова повторяет основные доктрины и концепции военно-морского искусства. В письмах немало несообразностей и прямых противоречий, но генеральная линия неизменна. Фишер говорит о серьёзном, но говорит увлекательно: эпистолярий насыщен уместными, подчас заумными цитатами, колоритными фразами, рисунками, сарказмами и колкостями. Он писал, как жил: порывисто и страстно, его разум, его острое перо неслись галопом по пятам насущных забот. Адмирал, сплошь и рядом, выкладывает на бумагу такое, что иной побоится и вообразить. Фишер нажил немало врагов, и это не удивительно: он держал путь по бурному морю, и за кормой густо клокотала пена гнева. Удивляет иное: счастливое и многократное спасение от кораблекрушений. Высокая одарённость Фишера удерживала его на плаву.
Чрезмерный, безоглядно грубый слог послужил Фишеру некоторой защитой. Люди сочли шквальный стиль адмирала за неотъемлемую особенность морского волка, и Фишер годами держал стремительный бег по бурному морю.
Предвоенные письма Фишера приносили мне непременное удовольствие, я читал их с живым интересом. Я радовался каждому посланию – восемь-десять двойных страниц, убористо исписанных, скреплённых перламутровой булавкой или кусочком шёлковой ленты; вкушал новости и советы, разнообразные по смыслу и тону - от болезненных укоров до наставлений и поощрений высочайшей пробы. С самого начала, адмирал обращался ко мне по-отечески. “Дражайший Уинстон” – так начинались его письма, а в конце стояло: “Ваш, до могилы” или ”Ваш, пока ад не замерзнет” или ”Ваш, пока папоротник не зацветёт”; потом P.S. и ещё две-три содержательные и блестящие страницы. Я перечитываю письма адмирала и неизменно преисполняюсь глубочайшим расположением к моему адресанту, его пламенному духу, вулканической энергии, глубокому, созидательному уму, драчливой прямоте, любви к Британии. Увы, но пришёл день, замёрз ад, расцвёл папоротник и на нашу дружбу легла могильная тень: вместо ”Дражайший Уинстон” я прочёл: “первый лорд: я не могу более работать с вами”. Но мне приятно отметить, что наши отношения, долгие и тесные, на этом не прекратились.
Сэр Артур Вильсон, первый морской лорд, встретил меня с присущей ему благородной открытостью. Он, безусловно, не был в неведении об основных причинах моего появления в военно-морском ведомстве. Как только строго хранимый секрет моего назначения достиг Адмиралтейства, сэр Артур сказал морским лордам: ”Нам назначили новых хозяев: если они захотят – мы будем нести службу, нет – они найдут других”. До прихода в Адмиралтейство, мне довелось встретиться с Вильсоном лишь на совещании в Комитете имперской обороны; я, понаслышке, восхищался личностью первого морского лорда, но полностью – насколько понимал его точку зрения – расходился с ним во взглядах на стратегию войны. Сэр Артур считал морской штаб совершенно излишним: я пришёл, чтобы создать его. Вильсон не одобрял планов военного ведомства, возражал против помощи французам войсками: я считал своим долгом скрупулёзно подготовиться к отправке армии во Францию. Я видел в первом морском лорде сторонника тесной блокады и, как человек сухопутный и армейский, полагал, что новый фактор торпедной опасности исключает подобный план. {1} Разительные и принципиальный разногласия! Не исключаю, что сэр Вильсон находил наше поведение в дни Агадира неоправданно переполошным, что он отказывал нам в полном понимании мобильности и мощи флота равно как и в уразумении истинных свойств стратегических сил Британии.
Возраст первого морского лорда подошёл к цензу, до отставки осталось три или четыре месяца. Срок службы можно было бы продлить, но я пришёл с твёрдым намерением обновить совет Адмиралтейства - полностью и по своему усмотрению. В подобных обстоятельствах, перспективы нашего сотрудничества просматривались плохо.
Но мне стоит задержаться на личности знаменитого моряка. Я, в буквальном смысле, не встречал более самоотверженных людей: ни очно, ни понаслышке. Вильсон ничего не желал для себя и ничего не боялся – абсолютно ничего. Он мог командовать флотом Британии и, с равным увлечением, вниманием и удовольствием ремонтировать подержанные автомобили. Его сердце билось одинаково ровно при уходе с высочайшего поста в кромешную неизвестность и при возвращении из отставки в средоточие военно-морских дел. Его жизнь была службой. Мало сказать, что служба занимала наиважнейшее место в его жизни: в его жизни не было ничего кроме службы. Он отдавался любому делу, значительному или мелкому и, естественно, обрёл не много наград. Именно так прошла его долгая морская жизнь, и он мерил сослуживцев такой же меркой, невзирая на заслуги и звания. Вильсон, сплошь и рядом, был очень суров к командирам и матросам. Жесток приказ, но приказ: Вильсон мог обрушить карьеру подчинённого или вывести его на путь славы, назначить офицера на хорошую или невыносимую работу и делал это с равной беспристрастностью, сжав зубы, холодно улыбаясь на жалобы, сантименты, отвергая выражение эмоций в любой форме. Я никогда не замечал за ним потери самообладания. Он был всё время замкнут, постоянно сдержан. Вильсону нравилась моя работа, но я узнал об этом после ухода из Адмиралтейства, в чёрные для меня дни.
Но в то же время и за те же самые душевные качества флот горячо любил несимпатичного, чёрствого Вильсона. Его прозвали ”буксир” и ”старый плуг”: он был вечно впряжён в работу, неусыпно трудился, тянул лямку, тащил груз. Моряки шли исполнять тяжёлое, неприятное, подчас напрасное - по их мнению - дело потому что так велел именно Вильсон, а не кто-то другой. В Крымскую войну он был гардемарином. Каждый знал историю креста Виктории сэра Артура: Тамай, Судан, дервиши прорвали каре; Вильсон расстреливает все заряды картечницы Гатлинга и валит одного дикого копейщика за другим - кулаком, кастетом из эфеса сломанной сабли. Флот складывал легенды о совершенной нечувствительности адмирала к погоде и климату. Лютая зима, Северное море: все кутаются в шинели, лязгают зубами, но Вильсону комфортно в тонком бушлате. Адмирал, без всякого вреда для себя, мог работать под тропическим солнцем без головного убора. Вильсон был изобретателем с обширными инженерными познаниями. Он разработал метод противоминной борьбы, и моряки пользовались им сорок лет; он дал флоту топовый семафор и флот пользовался им до появления беспроволочного телеграфа. Он был искусный флотоводец и мастерски командовал в море.
Добавлю, что Вильсон владеет пером: он пишет основательно, очень ясно, приводит скрупулёзно продуманные доводы и блещет широчайшей эрудицией. Высокий человек с высокими качествами: он расположил меня с первой же встречи, но, по моему мнению, принадлежал прошлому: его восприимчивость к новым идеям нового, богатого на перемены времени, оставляла желать лучшего; адмирал был крайне категоричен и предельно упрям.
Мы не нашли взаимопонимания в нескольких предварительных беседах и я поставил точку. Моя записка об учреждении морского штаба встретила ожидаемый, категорический и весьма аргументированный отказ. Я решил более не медлить и приступил к формированию нового совета. Лорд Адмиралтейства - должность почти министерская, я должен был заручиться одобрением главы Кабинета и, 5 ноября, проинформировал Асквита: ввиду несогласия Артура Вильсона с самой идеей морского штаба, необходимо назначить новых морских лордов и покончить с формальностями до конца января. Полный состав нового совета был готов к 16 ноября. Сэр Фрэнсис Бриджмен – первый морской лорд, принц Луи Баттенберг – второй морской лорд, капитан Пэкенхем – четвёртый морской лорд, пост инспектора флота и третьего морского лорда остаётся за контр-адмиралом Бриггсом. Фрэнсис Бриджмен передаёт командование флотом Канала своему заместителю, вице-адмиралу Джорджу Кэллагану. Но самым важным решением стал выбор заместителя Кэллагана: я предложил сэра Джона Джеллико. Джеллико значился пятым или шестым в списке кандидатов, за старшими адмиралами изрядных заслуг, но очерёдностью пренебрегли. Сэр Джон был назначен через головы старших коллег и, практически, номинирован на должность главнокомандующего.
Мы объявили о переменах вечером, 28 ноября и в палате общин поднялся большой переполох. Кресла морских лордов заняли новые люди, прежнее место сохранил лишь один из теперешних руководителей. Начались распросы: они подали в отставку? их попросили? и тому подобное. Я ограничился краткими и необходимыми пояснениями. Все знали смысл моего назначения: энергичное преобразование Адмиралтейства. В то время, я был очень силён: за мной стояло большинство тех, кто знал изнанку агадирского дела и тревожился за флот.
Прощание с Вильсоном прошло дружески, учтиво и холодно. Он никак не проявил обиды за преждевременную отставку, но был обычно бесстрастен, невозмутим и выказал слабое возбуждение лишь единожды. Премьер-министр пожелал присвоить ему звание пэра и собрался идти к королю. Вильсон энергично отверг пэрство. Зачем это? Он станет посмешищем. Но Его Величество решил даровать сэру Артуру орден ”За заслуги” и, в конечном счёте, Вильсон согласился принять награду.
Вильсон удалился в Норфолк, но прежде, в наилучшем нельсоновском духе морского братства, дал прощальный обед новым морским лордам. Меня преследовал навязчивый и неприятный образ - знаменитая карикатура Тэнниэла ”Увольнение штурмана”, где почтенный, престарелый Бисмарк сходит по трапу на берег, а неопытный и взбаламошный германский император провожает его пустым взором. Я утешался лишь тем, что действую в наивысших общественных интересах.
Пришло время, и Вильсон вернулся: я расскажу об этом в соответствующем месте.
После нескольких недель работы в Адмиралтействе, со мной пожелала встретиться группа флаг-офицеров. Среди имён визитёров мне назвали и контр-адмирала Битти. Я никогда не встречался с Битти, но имел о нём некоторое представление. Во-первых, он был самым молодым флаг-офицером флота. Во-вторых, я помнил дело при Омдурмане и белую канонерку: корабль, под командой Битти, поднялся по Нилу до предела возможного и поддержал наш 21-й Уланский полк. В-третьих, Битти прошёл с армией множество сухопутных боёв и, соответственно, сочетал опыт моряка и солдата. Четвёртое: он вышел из прекрасной семьи и получил достойное воспитание. Мы служили с отцом Битти в 4-м Гусарском полку: он часто рассказывал о сыне. Я знал, что адмирал – прекрасный наездник с особым чувством местности. Пятое: в морских кругах ходили толки о чрезмерно резвой карьере Битти. Я тщательно записал всё, что вспомнил в связи с именем контр-адмирала: некоторые, очень важные для флота и британского оружия замыслы требовали человека, подобного Битти.
Вместе с тем, меня известили о скверной репутации Битти в Адмиралтействе. Он выскочка, он слишком привязан к берегу. Он не предан службе без остатка. Ему предложили назначение на флот Атлантики, на подобающую званию должность. Битти отверг предложение: серьёзный для морского командира шаг - вакансий очень мало, кандидатов в избытке и, в результате, адмирал потерял возможность получить хоть какое-то назначение. Прецедент отказа от места исключил будущие предложения. Битти восемнадцать месяцев без работы и, вероятно, будет исключён из списков: обычный порядок, отставка после трёх полных лет незанятости.
Но я отбросил негативные референции после первой же встречи. Битти, в одночасье, стал главой моего секретариата (или личным секретарём – позднейшее название должности). Мы работали бок о бок, в смежных комнатах и провели пятнадцать месяцев в беспрестанном обсуждении вопросов морской войны с Германией. Со временем, постепенно, мне открылись незаурядные взгляды Битти на морскую стратегию и тактику: он мыслил особенно, не как ординарный морской офицер, но смотрел на войну глазами солдата.
Битти получил опыт сухопутной войны, и морская практика предстала пред ним в новом свете. Он не был чистым прагматиком. Он полагал боевую технику лишь средством, но не конечной целью. Он видел единство войны на суше, на море и в воздухе. Поло и охота развили в адмирале спорую сообразительность, канонерские лодки и берега Нила обогатили его ум разнообразной практикой борьбы. Беседы с Битти приносили мне пользу и, в равной степени, удовольствие. Мы обсуждали морское дело, поворачивали предмет так и эдак, и я не уставал восхищаться своим собеседником: он рассуждал трезво, глубоко прозорливо, говорил на чистом, необычно свободным от технического жаргона языке.
Весной 1913 года открылась вакансия: пост командующего эскадрой линейных крейсеров и я, без малейших сомнений и через все возможные головы, отдал её Битти. Адмирал получил уникальный отряд: ядро и начало знаменитого флота, морскую стратегическую кавалерию Британии, наивысшее сочетание скорости и мощи, движитель военных планов Адмиралтейства. Через два года, в феврале 1915, я посетил флагман Битти – “Лайон”. Корабль носил ещё свежие шрамы: недавние следы победоносного боя у Доггер-банки. Адмиралы и капитаны отзывались о своём командире с почтением и восторгом. Когда я покидал корабль, обычно невозмутимый адмирал Пэкенхем взял меня за рукав, отвёл в сторону для приватного разговора и, с полной убеждённостью, сказал: “Нельсон вернулся”. Я часто вспоминаю эти слова.
Я пришёл готовить флот к войне, очень нуждался в компетентном советнике и нашёл его в Луи Баттенберге. Принц Луи, если не вдаваться в детали, стал моим главным консультантом. Он занял должность второго морского лорда в январе 1912. В марте 1913 года, здоровье Бриджмена временно пошатнулось, и на его место пришёл Баттенберг. Принц Луи оставался первым морским лордом до октября 1914 года. Мне необходимо рассказать о знаменитом моряке-аристократе: биографические подробности имеют особое значение, именно происхождение привело Баттенберга к жизненному крушению в первые же месяцы Великой войны и положило конец его долгой профессиональной карьере.
Принц Луи был сыном королевского флота. С раннего детства, его наставником стало море, а родным домом - палуба британского военного корабля. Вся его жизнь прошла на флоте. Высокое происхождение и помогло и помешало принцу: до какого то времени, знатность служила несомненным подспорьем, но затем обернулась несомненным препятствием. В результате, Баттенберг провёл чуть ли не все сорок лет службы на малопривлекательных постах. Вся Мальта знала привычку принца с разбегу вводить эскадру крейсеров в маленькую и переполненную гавань: до столкновения оставалась какая-то сотня ярдов, но корабли, во мгновение ока, отдавали якоря, травили цепи, давали полный назад и благополучно останавливались в нужном месте.
Баттенберг превосходно знал континентальную Европу, глубоко понимал вопросы морской и сухопутной войны – немногие из известных мне адмиралов могли с ним сравниться. Его брат - в те годы король Болгарии - выказал изрядные военные способности при Сливнице; сам же принц Луи досконально овладел теорией и практикой британской морской службы. Фишер знал, что делает, назначая его главой разведки ВМС, начальником нервного центра нашей организации. Баттенберг был совершенным образцом штабного офицера с основательной подготовкой и счастливыми дарами германской крови: ясностью и стройностью в выражении мысли, тщательностью, неутомимым усердием.
Однажды, во время визита короля Эдуарда в Киль, германский адмирал из высшего командования попрекнул Баттенберга службой Британии и получил жёсткую отповедь: ”Сэр, я начал службу на флоте Его Величества в 1868 году. В то время, германской империи не существовало”.
Роль Баттенберга, в той мере, как это связано с моей историей, откроется читателю по мере разворота событий.
В первую очередь, мы занялись штабом флота. Принц Луи разработал детальный план, первый морской лорд одобрил работу Баттенберга. Я обратился за помощью к Дугласу Хейгу, в то время начальнику Олдершотского военного лагеря. Генерал снабдил меня превосходным материалом - описанием канонов армейского штабного дела; документ, во многих своих частях, звучал сокрушительной критикой бытующих морских методов. Материалы специалистов позволили мне подготовить итоговый доклад. Я составил документ с расчётом, по возможности, обезоружить предубеждённые против штаба морские круги и вынес его на обсуждение в январе 1912 года.
Я никогда не прерывал работу над организацией полноценного морского генштаба.
Но эта задача требовала усилий целого поколения. Нельзя разом, взмахом волшебной палочки, изменить умственные привычки слоя старших командиров, а именно от них зависит эффективность и даже сама возможность штабной работы. Можно обучить молодых военных, но профессиональная зрелость приходит лишь на долгом пути вверх по служебной лестнице. Довлел балласт стереотипов. Мы прекрасно жили и без штаба. Мы не хотим делить офицеров на интеллектуалов и прочих. Командир постигает главную науку в море, затем мы развиваем его технические склонности. С приходом в Адмиралтейство я открыл, что за всё время учёбы и службы от морского офицера не требуют прочитать и единой книги о морской войне, он не должен выдержать и самого примитивного экзамена по военно-морской истории. Вклад офицеров флота Его Величества в морскую литературу незначителен. Образцовая работа о морской мощи написана американским адмиралом {2}. Лучший труд о морской стратегии и сражениях английского флота составлен штатским гражданином Британии {3}. Морская служба, “молчаливая служба”, и в самом деле онемела, но не как организм, погруженный в мысли и штудии, но как организация, стиснутая ежедневной рутиной, придавленная грузом собственной, постоянно растущей сложности и разнообразности. Мы располагали компетентными администраторами, полным набором великолепных специалистов, несравненными навигаторами, превосходными воспитателями, блестящими морскими командирами, храбрыми и преданными сердцами, но к началу войны у нас было больше судоводителей, нежели военачальников. Искусство мореплавания, артиллерийское дело, умения всякого рода и рвение высочайшего накала не могли принести должных плодов без нового, широкого видения боевых нужд и понимания военных обстоятельств, но укоренить подобное мировоззрение можно было за пятнадцать, не менее, лет работы.
Пятнадцать лет! А в запасе было лишь тридцать месяцев.
Во время Агадира – я рассказывал об этом - канцлер Казначейства поспешил сделать всё возможное для укрепления позиций Британии. Кризис прошёл, и канцлер повёл себя по иному. Теперь он считал, что саднящие точки англо-германских отношений надлежит исцелить, найти взаимопонимание в военно-морских вопросах. Нас беспокоят известия о новой, масштабной морской новелле: её готовят и, в скором времени, должны объявить. Если Германия твёрдо решила побороться за моря, Британии остаётся лишь принять вызов, но стоит попытаться и, по возможности, отвести близкую угрозу переговорами – честными, дружелюбными, откровенными. Мы не против расширения немецких колоний и более того - можем активно посодействовать притязаниям Германии. Нам надо что-то предпринять и разорвать порочный круг событий. Мы готовы уплатить за стабильность и расширение немецких колоний - более чем приемлемая для Британии цена. Я всецело согласился с канцлером. Он мыслил широко, но я преследовал и иную цель. Предположим неудачу: тогда правительство и парламент услышат сильный аргумент – я, рука об руку с канцлером, работал над утихомириванием морской борьбы, сделал всё возможное, но без результата и прошу дать дополнительные деньги на флот. Мы с канцлером обратились за консультациями к Грею и, уже втроём, с согласия премьер-министра, попросили Эрнеста Касселя поехать в Берлин и лично встретиться с кайзером. Сэр Эрнест, патриот Британии годился для этого дела: он хорошо знал германского императора. Мы снабдили Касселя коротким, но ёмким меморандумом; Бетман-Гольвег изложил его содержание с непревзойдённым лаконизмом {4}:
“Согласиться с британским доминированием на морях – заморозить нашу морскую программу – сократить, по возможности, германское морское строительство – Англия не препятствует расширению наших колоний – обсуждает и поддерживает колониальные пожелания Германии – декларация обоюдного отказа от агрессивных планов и участия во враждебных друг другу союзах”. Кассель принял поручение и немедленно отбыл в Берлин. Он вернулся очень скоро, через два дня и сразу же пришёл ко мне с сердечным письмом от кайзера и новым морским законом в весьма подробном изложении Бетман-Гольвега. Мы с жадностью накинулись на бесценный документ и провели всю ночь за его изучением. Стало ясно, что разработанная Адмиралтейством шестилетняя программа ежегодного строительства кораблей - 4, 3, 4, 3, 4, 3 против 2, 2, 2, 2, 2, 2 должна быть увеличена до 5, 4, 5, 4, 5, 4 против 3, 2, 3, 2, 3, 2: так значилось в немецкой морской новелле. Тем самым, мы удерживали 60 процентное преимущество в дредноутах и линейных крейсерах перед одной лишь Германией: немцы добавили к прежним планам три корабля, мы отвечали шестью дополнительными, два киля на один. Германия закладывала третью эскадру: нам приходилось оставить Средиземное море на попечение Франции и забрать оттуда линкоры для домашних вод. Потребность в персонале вырастала вдвое от ранее запланированной: 4 000 человек в этом году и 4 000 в следующем.
Мы обратились в правительство. Кабинет решил направить в Берлин представителя в ранге министра. Выбор пал на Хэлдейна. 6 февраля, после предварительных согласований, военный министр в сопровождении Касселя отправился в столицу Германии.
За несколько недель до отъезда Хэлдейна, правительство поручило мне выступить в Белфасте, в поддержку гомруля. Вспыльчивое население столицы Ольстера яростно противилось законопроекту. Кабинет обязал меня произнести речь, выбора не было, и я постарался предупредить нежелательные проявления недовольства: мы перенесли митинг из Ольстер-холла под огромный шатёр, специально разбитый на окраине города. Враждующие стороны грозили бунтом и насилием, власти привлекли к поддержанию порядка около десяти тысяч солдат. При благополучном исходе собрания, я собрался на следущий же день поехать из Белфаста в Глазго: с инспекцией некоторых судостроительных работ на Клайде и для публичного выступления в поддержку миссии Хэлдейна: позиция Британии в морском вопросе, ясное изложение сути наших стремлений. Но прежде Ирландия; я отправился в путь. Поезд ожидал отправления у перрона лондонского вокзала, принесли последний выпуск вечерних газет: кайзер открыл заседания рейстага и объявил о новых законопроектах - одновременное увеличение армии и флота. Морская новелла оставалась тайной для народа Британии, равно как и для немецкого народа, но я знал её размах и направленность и вот свежее известие - новый армейский законопроект. Я остро ощутил приближение опасности. В глаза бросилась яркая сентенция, саморазоблачение германского образа мыслей: ”Моя постоянная обязанность и забота – поддерживать и укреплять нашу военную мощь, защиту германского народа на суше и на море, у нас нет недостатка в юношах, готовых встать под ружьё.”
Безжалостная истина. Кайзер обращается к Парижу: во Франции падает рождаемость, страна смотрит из-за ограды крепостей на обширные германские земли и безмолвно взирает на несомненный “достаток” соседа в “юношах, готовых встать под ружьё”. Я отбросил размышления о завтрашней ирландской суматохе, о беспокойствах Белфаста и мысленно перенёсся в послезавтра – в Глазго; там, в публичном выступлении, можно будет дать ответ грозному претенденту на власть над Континентом. Европе вновь угрожает вооружённый захват и, в который раз, помощь придёт со стороны побережья, с наших островов, где не было и никогда не будет ”недостатка в искусных и храбрых моряках, с малолетства приученных к морю.”
Я претерпел ирландское испытание и заявил в Глазго:
У Англии могучий флот, но он нам нужен лишь для обороны. У нас нет и не было агрессивных намерений, и мы не предполагаем подобных намерений в иных державах. Британия и великая, дружественная – я верю, что на долгие времена великая и дружественная – германская империя по-разному заинтересованы в морских силах. Британский флот - жизненная необходимость; германский, в определённом смысле, – предмет роскоши. Наша морская мощь – вопрос существования страны. То, что для нас суть - для них дополнение…
Наши резервы огромны. Мы можем использовать морское ополчение Англии в невиданной ранее степени: я распорядился, и доверенные эксперты тщательно изучат вопрос. Военно-морские силы и торговый флот – обильный источник кадров, наш остров никогда не испытывал и никогда не ощутит недостатка в искусных и храбрых моряках, с малолетства приученных к морю.
Мы не будем взывать к сочувствию, не выкажем слабости, не возопим о помощи или защите что бы ни происходило за рубежами нашей страны. Мы встретим будущее подобно нашим предкам: без волнений, без самонадеянности, но в бесстрастной и твёрдой решимости. Мы первыми одобрим любые шаги к успокоению и умиротворению на морях. Мы поможем установлению спокойствия не словом, но делом…
Мы примем от Континента вызов к морскому соревнованию и не затруднимся с убедительным ответом. Мы ответим закладкой новых кораблей и не только: мы заложим их в увеличенной пропорции к силам ведущих морских держав; тем самым, по мере роста угрозы, степень нашего превосходства не уменьшится, но только возрастёт. Морские государства должны понять - тщась обойти нас, они лишь отстанут: мы позаботимся об этом.
Речь в Глазго отозвалась немалым протестом в Германии, и большая часть либеральной английской прессы немедленно запела с немецкого голоса. Кажется, слова ”предмет роскоши” получили в немецком переводе скользкое значение. Немецкая фраза ”расточительный, мотовской флот” (“Luxus Flotte”) стала в Германии крылатой и сердито передавалась из уст в уста. Вернувшись в Лондон, я, ожидаемо, нашёл коллег в раздражении. Похвалы за Белфаст потонули в упрёках за Глазго. Через два дня, Кабинет собрался к докладу вернувшегося из Берлина Хэлдейна. Военный министр опроверг общее мнение: речь в Глазго стала величайшим подспорьем в трудных переговорах. На деле, ещё за день до моего выступления, он выложил перед Бетман-Гольвегом почти идентичные аргументы. Хэлдейн заявил канцлеру, что закладка Германией третьей эскадры вынудит нас ”держать пять или даже шесть эскадр в водах метрополии: возможно, что мы усилим их кораблями со Средиземного моря”; что если действующая программа германского военно-морского строительства будет расширена, мы ”немедленно заложим по два киля на каждый дополнительный немецкий”; что ради флота ”народ стерпит увеличение подоходного налога на добавочный шиллинг”. На следующий день, Хэлдейн лично зачитал ключевые пассажи моей речи императору и фон Тирпицу, усиливая и подтверждая своё вчерашнее заявление. Тем самым, конфликт вокруг речи в Глазго был исчерпан. Таков был Хэлдейн: мужественный и верноподданный человек, он руководствовался лишь патриотизмом во всех вопросах подготовки страны к войне.
Хэлдейн привёз оригинальный текст нового германского морского закона, так называемую ”новеллу”. Он получил документ от самого кайзера. Это был тщательно подготовленный материал технического характера. Военный министр мудро отказался комментировать новеллу прежде экспертов Адмиралтейства. Мы сразу же приступили к тщательному изучению документа. Результат более чем подтвердил изначальные и скверные впечатления.
Я дал заключение 9 марта. По мнению Адмиралтейства, переговоры могли идти только на одной основе, исходной и незыблемой: Германия не должна выходить за пределы, установленные действующим морским законом, но наоборот – по возможности, сократить свой флот. Новелла полностью отрицала согласие - она предусматривала значительное и постоянное увеличение германского флота не только в 1912 году, но и в течение следующих пяти лет. Большая часть немецкого флота, чуть ли не четыре пятых, переводилась в состояние постоянной боевой готовности. Тем самым, германское правительство во всякое время года могло распоряжаться двадцатью пятью и даже двадцатью девятью полностью снаряженными линейными кораблями, “в то время как Британия держит в водах метрополии лишь двадцать два линкора - на сегодняшний день и с учётом флота Атлантики”.
Итак, мы встретили жёсткий отпор в главном пункте, но не отступили и перевели диалог в иную область: обоюдная декларация с отказом от агрессивных планов. Эдвард Грей предложил следующую формулу: “Англия не предпримет неспровоцированного нападения на Германию, и не будет проводить враждебной политики против неё. Агрессивные намерения против Германии не являются предметом или составной частью никакого действующего ныне договора, соглашения, союза с участием Англии и не станут таковыми впредь”. Берлин счёл формулу неудовлетворительной и, через посла, предложил добавить: “Тем самым, если Германию вынудят к войне, Англия будет строго придерживаться по меньшей мере благожелательного нейтралитета” или “Тем самым, как это ясно из изложенного, Англия останется нейтральной, если Германию вынудят к войне”.
Немецкая формулировка уводила переговоры далеко в сторону, она связывала Британии руки, мы не могли прийти на помощь союзнику: предположим, что Франция начинает военные действия в результате австро-русского конфликта и немцы, с той или иной степенью истины, объявляют войну “навязанной”. Нам, по сути, предложили покончить с Антантой. Более того: согласие с германской формулой не отменяло морской новеллы. В лучшем случае, её бы немного сократили. Переговоры, с самого начала, зашли в полный тупик. Но мы решили продолжить диалог, нам было важно поддерживать дружескую атмосферу, потакать немецким притязаниям и упорно искать компромисса на путях вознаграждения Берлина в колониальной сфере. Война прервала переговоры в полушаге от определённо выгодного для Германии соглашения.
К началу марта, немцы не предали новеллу огласке. Пришло время нести в палату проект военно-морского бюджета. Я не мог открыть общинам подробности германских морских законов, более того: не мог и намекнуть, что знаком с ними - данные кайзеру обещания связали нас по рукам и ногам. Выход нашёлся: я придал своему первому парламентскому выступлению по морским делам гипотетический характер: ”Мы будем действовать так, если Германия воздержится от увеличения флота. Но вот дополнение к бюджету: я предлагаю его палате на тот случай, если, к несчастью, оправдаются доходящие до нас слухи и т.д.”
Я заручился согласием Кабинета и ясно изложил пятилетнюю программу развития флота: какими принципами мы руководствуемся, сколько линейных кораблей собираемся заложить. Адмиралтейство настаивало на следующем стандарте: если Германия придерживается текущих морских программ - шестидесятипроцентное преимущество в дредноутах, но если немцы увеличивают строительство - по два киля на каждый дополнительный немецкий линкор.
Речь шла о флоте нашей собственной постройки, без учёта кораблей из доминионов. Мы не могли всецело полагаться на усилия стран Содружества и рассматривали возможный вклад доминионов, как сверхплановое пополнение британских морских сил. Я изложил коммонерам соображения Адмиралтейства и подбил итог: шестилетний план строительства линейных кораблей, британский ответ на два ежегодных немецких линкора: 4, 3, 4, 3, 4, 3. Палата одобрила график строительства. Судя по новому морскому закону, германцы думали построить три добавочных корабля, в переговорах с Хэлдейном они соглашались скостить один из них, но мы сомневались в твёрдости немецкого слова. В итоге, Берлин выполнил договорённость и миссия Хэлдейна, по любой мерке, привела к осязаемому результату. Тирпиц пишет: ”В следующий приезд, он (Хэлдейн) предложил нам основательно замедлить постройку трёх кораблей: не растянуть ли строительство на двенадцать лет? … Он желал одного: жеста доброй воли со стороны Германии, хотя бы и символического. … Именно Хэлдейн предложил нам отсрочить увеличение флота “чтобы переговоры пошли легче” либо, по меньшей мере, прекратить строительство первого из трёх кораблей. Он привёз в Берлин набросок соглашения; я нашёл, что предложение англичан совпадает с заблаговременно обдуманным мной пределом уступок и счёл возможным пожертвовать одним кораблём”.
Адмиралтейство ответило встречной “жертвой”, мы сократили программу на два гипотетических линкора: с 5, 4, 5, 4, 5, 4 до 4, 5, 4, 4, 4, 4. Отменный дар Малайской Федерации – ”Малайя” – увеличил цифру первого года с четырёх до пяти кораблей.
Общины заслушали итоговый доклад Адмиралтейства в том же месяце. Я воспользовался парламентской трибуной и предложил устроить “морские каникулы”: в канун войны, в годы англо-германского морского соперничества идея не прижилась, но по прошествии лет, оказалась востребованной всем англоязычным миром.
Полагаю, что всем стоит задуматься над моим предложением: я покажу его выгоды на примере следующего года. Боюсь, что в 1913 году Германия заложит три линейных корабля и нам придётся ответить пятью.
Предположим, что мы договоримся о передышке и начнём книгу взаимных неудовольствий с чистого листа; допустим, что в 1913 году Германия не будет строить кораблей и, соответственно, сэкономит от шести до семи миллионов фунтов. Но это ещё не всё. Если не случится ничего непредвиденного, мы начнём постройку кораблей лишь вслед за немцами, но не прежде них. Итак, Германия экономит на трёх броненосцах и, одновременно с экономией, выводит из рядов британского флота не менее пяти потенциальных супердредноутов. Мыслимо ли надеятся на такой же успех в самом победоносном морском сражении?
К началу апреля, Германия полностью отвергла идею морских каникул. Эрнест Кассель передал мне учтивый ответ кайзера: император скорбит, но подобные договорённости могут существовать лишь меж союзниками.
Рост флота Германии обернулся неминуемыми последствиями. Британский флот, ради безопасности страны, должен был собраться в домашних водах. Пришлось задуматься об отзыве линейных сил из Средиземного моря. Нам предстояло полностью снарядить Третью линейную эскадру - призвать обученных моряков, пополнить экипажи и вывести соединение в воды метрополии. Кабинет решил, что Британии нужен сильный отряд в Средиземном море: в конечном счёте, четыре линейных крейсера и эскадра броненосных крейсеров остались на Мальте. Мы планировали выдержать паритет с растущим австрийским флотом и, к 1916 году, укрепить средиземноморский район эскадрой дредноутов. Итак, Адмиралтейство работало над постепенным восстановлением полной самостоятельности британских морских сил. Но уход – пусть даже и на несколько лет – линейных кораблей Британии из Средиземного моря стал значимым событием. Мы оказались в зависимости от Франции. Французы, одновременно с нами, занялись перераспределением морских сил. Рост немецких вооружений вынудил Англию перевести весь линейный флот в Северное море, Францию - собрать тяжёлые корабли в Средиземном. Военные моряки наших стран быстро проникались чувством обоюдной зависимости.
Поражает полная неспособность адмирала Тирпица предвидеть последствия своей политики. Даже после войны он писал:
В то время, наш флот сдавал дипломатам козырные карты. Достаточно вспомнить: мы заставили английский флот перейти в Северное море, и Британия практически утратила контроль над Средиземноморьем и дальневосточными водами.
Германия “ходила с тузов” и подталкивала Британию к теснейшему сотрудничеству с Францией. Кончилось тем, что корабли Англии и Франции перешли на новые позиции и нас накрепко связали общие морские интересы. Теперь, в случае германской атаки, Париж мог взывать к нашей отзывчивости и этот призыв – пусть и не основанный на формальных обязательствах – стал неимоверно весом, что бы ни говорили в Лондоне. Я встревожился: необходимый для Англии отзыв кораблей из Средиземноморья оборачивался чрезмерно тесной связью с Францией: зависимостью, которая могла бы связать нам руки и ограничить в средствах, нужных для предотвращения войны.
В августе 1912 года, Кабинет решил, что адмиралтействам Британии и Франции пора начать неформальные переговоры и обсудить военно-морские дела подобно армии: главные штабы наших стран вели диалог с 1906 года. Я воспользовался случаем, обратился к главе Кабинета и министру иностранных дел с докладной запиской, подчеркнул свою обеспокоенность и нашёл в Асквите и Грее горячих поборников собственных интересов Британии.
23 августа 1912 года.
Сэру Эдварду Грею
Премьер-министру.
Я озабочен следующим: сможем ли мы, в достаточной мере, повлиять на политику Франции и сохранить свободу выбора в могущих наступить обстоятельствах? Франция может обязать нас к вынужденным решениям заявив, что понадеялась на наши морские приготовления, собрала силы в Средиземном море и обнажила Атлантику. Это неправда. Сегодняшняя диспозиция французского флота – наилучшая для Франции и остаётся таковой безотносительно к существованию Британии на карте мира. Французы недостаточно сильны для отражения Германии в одиночку и ещё менее способны действовать сразу на двух театрах. Тем самым, они разумно собрали флот на Средиземном море, где он оказывается в превосходстве и может безопасно обеспечивать коммуникации с Африкой. Равно неверно, что мы надеемся на Францию в деле защиты наших позиций в Средиземноморье. … Если предположить исчезновение Франции, мы не нашли бы лучшей диспозиции для британского флота.
Я не исключаю, что в каких-то обстоятельствах мы поддержим Францию всеми силами, на земле и на море, если сочтём нашу помощь резонным и желательным делом. Но мы не просим ничего взамен. Предположим, что Германия атакует Британию: мы не обвиним Францию в своём одиночестве перед лицом неприятеля и никакие предыдущие морские и военные приготовления не должны обратить такое же обвинение против нас, если – когда придёт время - Англия решит остаться в стороне.
Такова моя точка зрения; я уверен, что у нас нет принципиальных разногласий. Я не могу сказать, как вести подобные переговоры и не знаю, какой документ мы должны будем подписать. Но Франция может вынудить нас к вмешательству, Париж вооружён сильнейшим аргументом [с которым нельзя не считаться]: ”По вашему совету, по соглашению с морским руководством Британии, мы оставили наш северный берег без защиты. Флот уже не успеет вернуться.” В самом деле, [тут я добавил кое-что не относящееся к вопросу] возможно, что нам пора решиться и хоть что-то закрепить на бумаге. Факты более чем убедительны: мы несём союзнические обязательства без союзнических выгод и при полной неопределённости в отношениях.
У.С.Ч.
И в самом деле, затруднения воспоследовали. Переговоры по техническим вопросам могли исходить лишь из одной посылки: французский флот собирается в Средиземном море и, если обе наши страны воюют, Британия берёт на себя защиту северных и западных берегов Франции. Как я и предвидел, французы задали естественный вопрос – мы уходим, побережье остаётся без защиты, как быть, если Англия не примет участия в военных действиях? Мы понимали затруднение союзника, но никоим образом не могли привязать политический курс Британии к тому или иному расположению морских сил. В итоге договорились, что при угрозе войны два правительства войдут в сношения и заблаговременно определят, какие совместные действия необходимо предпринять. Французам пришлось согласиться и ясно подтвердить: морские консультации не влекут за собой никаких обязательств по совместным действиям. Это был наилучший исход; мы не могли предложить ничего более. Когда пришло время, в намерениях Англии не усомнился никто.
Организация флота решительно отличается от устройства армии. Кадровые военнослужащие составляют лишь малую долю от общего числа солдат. Они образуют костяк батальонов, тренируют новобранцев и охраняют покой страны во времена мира. Обученные военному делу мужчины живут дома, гражданской жизнью, приходят в армию по мобилизационному приказу и по мере необходимости: тогда и только тогда армия готова воевать.
Но главные силы флота всегда наготове. Лучшие корабли Британии постоянно и полностью укомплектованы профессиональными моряками (рядовым и старшинским составом действительной службы). Трём четвертям кораблей не нужны резервисты, они постоянно готовы к бою, но именно в этих трёх четвертях собрана почти вся морская мощь страны. Старые и малоценные корабли не могут идти в бой без полных команд, и флот призывает запасных из так называемого “морского резерва” - моряков, окончивших службу и вернувшихся к штатской жизни. Маломощные корабли – единственная часть флота, которую, подобно армиям Европы, необходимо “мобилизовывать”.
Призыв запасных – основа всех больших армий, но сила флота почти не зависит от мобилизации. Каждый корабль реальной ценности всегда готов получить приказ, развести пары и немедленно идти в бой.
Когда я пришёл в Адмиралтейство, организация флотов метрополии не могла удовлетворить ум, привыкший к армейской гармонии. Я провёл консультации с Френсисом Бриджменом, принцем Луи и контр-адмиралом Трубриджем (первым начальником нового морского штаба) и пришёл к иному, соразмерному устройству наших сил.
Все корабли домашних вод были поделены на Первый, Второй и Третий флоты, всего восемь линейных эскадр по восемь линейных кораблей в каждой; линейным частям придавались крейсерские эскадры, флотилии и вспомогательные суда.
В состав Первого флота вошёл флагман и четыре линейные эскадры из кораблей “в полной готовности”, с командами штатной численности; на Первом флоте служили лишь кадровые моряки и он стал силой для незамедлительного применения. Мы пополнили Первый флот кораблями бывшего “флота Атлантики”, перевели их из Гибралтара в домашние порты, а в Гибралтар направили броненосцы из Средиземного моря, с Мальты. Тем самым, силы метрополии увеличились на одну линейную эскадру из мощных (“Кинг Эдвард”) кораблей, постоянно готовых к бою. Второй флот состоял из двух линейных эскадр с командами из моряков действительной службы, но экипажи имели недокомплект: около 40 процентов личного состава проходило переподготовку - артиллерийскую, торпедную, иную. Мы называли Второй флот соединением ”действительной готовности” - он мог вступить в бой немедленно, но для действий в полную силу должен был вернуться в порты Британии и пополнить команды моряками из учебных центров. Первому и Второму флотам не требовалось ни единого резервиста, в их эскадрах – шести линейных, с приданными крейсерскими – собрались все новые и новейшие корабли Британии. Мы могли бросить их в бой без всякой мобилизации. Третий флот, равным образом, насчитывал две линейные и пять крейсерских эскадр, но из старейших кораблей с малочисленными экипажами: охрана, команды по уходу за техническим состоянием. Корабли Третьего флота могли выйти море лишь после призыва запасных. Мы позаботились о сроках боевой готовности основных линейных эскадр и некоторых крейсеров Третьего флота и создали так называемый “срочный резерв” - специальный разряд морских запасных, они получали дополнительную плату, проходили периодическую переподготовку и были готовы к призыву до объявления всеобщей мобилизации.
Германия добавила третью эскадру к Флоту Открытого Моря и увеличила силы постоянной готовности с 17 до 25 кораблей. Мы ответили описанной выше реорганизацией и некоторыми дополнительными мерами: я опущу их, дабы не вдаваться в чрезмерно технические подробности. Мы собрали в эскадрах постоянной готовности 49 броненосцев вместо прежних 33-х; прочие силы выросли в той же пропорции. После мобилизации, число германских линкоров возрастало до 38, а британских, для начала – до 57; затем мы завершали формирование новых соединений и получали 65.
Читатель не сможет разобраться в вопросах мобилизации и готовности предвоенных флотов, если не усвоит описанную выше организацию наших сил.
Мы устроили флоту большой сбор весной 1912 года в Портленде. Над морем поднялись вымпелы ста пятидесяти кораблей, флаги десятка адмиралов, широкие вымпелы дюжины коммодоров. Пришла королевская яхта: флаг британского флота на фоке, штандарт Его Величества на гроте, Юнион Джек на бизани; король провёл среди своих моряков четыре дня. В один из дней, весь флот вышел в море для продолжительных занятий. Стоял туман, густой, чрезвычайно неблагоприятный, видимости не было никакой, корабли отмечались потусторонними, резкими и ухающими звуками сирен. Казалось, что дело не кончится добром. Но туман внезапно поднялся, флоту открылись дальние цели и мы увидели длинную цепь линкоров: один корабль за другим; они вспыхивали внезапным, неимоверным пламенем и пускали вдаль снаряды: глухой грохот, высокие всплески воды.
Флот возвращался – три линейные эскадры в ряд, спереди и сзади крейсера и флотилии. Ход подняли до двадцати узлов. От носа каждого корабля пошли усы белой пены. Земля приближалась. Широкий залив распахнулся навстречу гигантской, стремительной армаде. Корабли, не теряя хода и строя, заполнили бухту. Я стоял на мостике ”Эншантрис” среди иностранных офицеров: гости выказывали волнение. Флот не сбавлял хода. Ещё пять минут, и авангард окажется на мели. Четыре минуты, три минуты. Есть! В точности! Сигнал! Яркие флажки струятся вниз по фалам “Нептуна”. Разом сброшены якоря, цепи грохочут в клюзах, каждый винт крутится вспять. Ещё сто пятьдесят, не более, ярдов движения и флот встаёт неподвижен. Мы смотрим вдоль шеренг: линии строя ровны; суда, насколько достигает глаз, выстроились, как по линейке. Рты иностранных наблюдателей открылись от удивления.
То были великие дни. Свежие и привлекательные проблемы не оставляли меня от рассвета до полуночи и в них не было недостатка. Время шло в энергичных действиях, созидании и обустройстве; к моим услугам была вся элита флота – преданные и бодрые офицеры, с доводами, помощью, знаниями. Каждый чувствовал, что мы едва избежали грозной опасности, что нам возможно вздохнуть и должно лучше подготовиться к будущему. Субботы и воскресенья, все свободные дни я проводил с флотами – в Портсмуте, Портленде, Дэвонпорте, с флотилиями в Гарвиче. На борт поднимались командиры различных званий, мы усаживались за ланч или обед и дискутировали о морской войне, подробно и бесконечно.
Моим офисом, чуть ли не домом, стала адмиралтейская яхта ”Эншантрис”; работа осталась единственным занятием и развлечением. Я провёл на флоте восемь месяцев из трёх довоенных лет, если сложить все дни и недели. Я навестил каждый док, каждую верфь, каждое морское учреждение Британских островов и Средиземноморья, каждый значимый корабль. Я изучил все звенья стратегических планов и, самым исчерпывающим образом, обревизовал адмиралтейское имущество. Я постигал вид, расположение и устройство различных вещей. В конечном счёте, я досконально разобрался в текущем состоянии наших морских дел и знал где что взять, чем и как воспользоваться при необходимости.
Я вспоминаю первую поездку из Портсмута в Портленд: там стоял флот. Пасмурный день подходил к концу. Флот наплывал из тумана, и мой друг вспомнил об иных, но схожих временах: ”Потрёпанные морем корабли оставались за пределами зрения, Великая армия так и не увидела их дальний строй – процитировал он – но именно они встали между Наполеоном и мировым господством” {5}. В гавани Портленда нашу яхту окружили морские гиганты; кипела жизнь, катера и маленькие суда всякого рода сновали туда и сюда; ночью загорались огни, десятки тысяч, в море и на берегу, верхушки мачт мигали световыми сигналами – корабли и эскадры переговаривались друг с другом.
Кто мог остаться равнодушным в виду подобного зрелища, кто мог не проникнуться долгом такой службы? Можно ли было не справиться когда, казалось, из густой темноты наползает кошмар войны?
Представьте, сколь эти корабли, огромные сами по себе, невидимо малы на обширной поверхности водных территорий. Их число полагалось достаточным для нужд дня, но число это - два десятка или около того. И ничего иного у нас не было. Почувствуйте – два десятка судов несут всю мощь, всё величие, все обладания, всю силу британской империи. Все наши усилия на долгом, столетие за столетием, историческом пути, все обширно распростёртые по земному шару замечательные дела, все жизненные нужды, спокойствие добродетельного, работящего, энергичного народа имеют под собой опору в два десятка кораблей. Откройте кингстоны, позвольте им уйти под воду – однажды, далеко на севере, в другой гавани Британии чужой флот сделал это – откройте кингстоны и подождите – недолго, полтора часа, и вы очутитесь в другом мире. Британская империя растает как сон; осколки народов останутся на собственном попечении, центростремительная сила единения исчезнет, разрозненные куски провинций с иную империю величиной безнадежно и бесконтрольно закрутятся в потоке событий и падут жертвой чужестранцев; Европа внезапно содрогнётся и окажется в тевтонской железной руке, под тевтонским началом, будет жить по всем правилам тевтонской системы. И лишь вдали, за Атлантическим океаном, останется Америка – невооружённая, неготовая, пока ещё неопытная – останется в одиночестве и при долге защищать закон и свободу.
Храните свои корабли, адмиралы и капитаны, отважные матросы и дюжие морские пехотинцы; храните их бережно и правьте ими верно.
Глава 5.
Фронт Северного моря.
В 1909 году Маккена и Фишер совершили переворот в военно-морском деле: они увеличили главный калибр дредноутов с 12 до 13,5 дюймов. Полтора дюйма: я понял их истинное значение лишь после того, как пришёл в Адмиралтейство – наш снаряд прибавил в весе с 850 до 1 400 фунтов, на стапелях Британии стояло не менее двенадцати кораблей с непревзойдёнными, небывалыми 13,5 дюймовыми орудиями. Снаряд нового калибра весил в полтора раза больше самого крупного германского боеприпаса.
Я не промедлил с вопросом - нельзя ли перейти к большему калибру? - и упомянул об этом на рейгетской встрече с Фишером. Адмирал пламенно одобрил идею. “Не меньше 15 дюймов для дредноутов и линейных крейсеров новой программы! Увеличивайте калибр, это равноценно выигрышу крупного морского сражения, промедление же - национальное предательство. Чем Джек Джонсон валит соперников? Большим кулаком. Нашпигуйте корабль множеством ничтожных пукалок и идите с ними на дно!” Старый лев не знал удержу в технических вопросах, я неспособен передать на бумаге всю мощь и цветистость его речей. Я решил, что результат стоит любых усилий, но чреват неимоверными трудностями и лишь успех – сегодня я знаю это - мог оправдать все риски. Рос калибр, вес, возрастало и водоизмещение, а рост водоизмещения влёк за собой дополнительные затраты. Более того, конструирование не допускало задержек, пушки надлежало выпустить одновременно с орудийными башнями. Ничего подобного не существовало. Никто и никогда не делал 15 дюймовых орудий. Последнее достижение, калибр в 13,5 дюймов, стал огромным шагом вперёд. Увеличилась мощь, поднялась точность, намного вырос срок службы. Смогут ли британские конструкторы повторить свой успех, для большего калибра и в более напряжённой обстановке? Артиллерийско-технический комитет сел за работу и быстро выработал конструкцию. Мы провели тайные консультации со специалистами Армстронга, и они взялись за новое дело. Я волновался: полный дилетант в оружейной науке должен был понять специалистов и решить, годятся ли они для порученной задачи. Артиллерийские мастера стояли на высоте положения. Я понял это и без познаний в баллистике. Начальник морских вооружений, контр-адмирал Мур, готов был рискнуть карьерой ради новых орудий.
Но абсолютной уверенности всё же не было. Мы прекрасно изучили 13,5 дюймовый калибр. В 15-ти дюймовом орудии могли проявиться неизвестные особенности. Можно было изготовить модель, и, после тщательных испытаний, разместить заказ на артиллерию для всех пяти кораблей, снизить риски, но потерять год времени, не успеть к возможной баталии, выставить на линию огня пять великолепных судов с ослабленным вооружением и скорбеть об упущенных возможностях. Я попросил совета у ответственных людей: некоторые из них предложили проявить благоразумие и пожертвовать годом. Наконец, неудачное орудие могло причинить кораблю ужасный ущерб. Мне затруднительно припомнить столь же тяжёлое административное решение.
Я вновь обратился к Фишеру. Адмирал остался при прежнем мнении. Пришлось собрать волю в кулак и прыгнуть в неведомое. Мы заказали полный комплект орудий и условились, что с одной пушкой поспешат. Оружейники обещали не считаться с усилиями и предоставить нам первое орудие за четыре месяца до остальных для испытаний на дальность и точность стрельбы, для создания стрелковых таблиц и разработки иных, сложных приспособлений, невозможных без данных баллистической практики. Возврата не было; мы стали заложниками нового орудия и принялись заново проектировать под него тысячи деталей новых судов. Представьте себе неудачу. Несчастье. Позорный столб. Никаких оправданий. Обличения в мой адрес – “безрассуден, неопытен”, ”и месяца не проработал”, ”пошёл наперекор планам предшественников” с соответствующими оценками деятельности: ”грандиозный провал”, “испорчен годовой выпуск кораблей”. Чем я мог возразить? Добавлю, что от принятого, бесповоротного решения до результата должно было пройти четырнадцать, пятнадцать, а то и больше месяцев неизбежного и томительного ожидания. Но я гнал сомнения прочь. “Риск сопутствует войне, но мы должны дерзать и в мирные времена: сегодняшняя неустрашимость в проектных делах может принести нам победу в завтрашней битве” – слова из моего письма первому морскому лорду.
Но всё обошлось. Время подтвердило точность и безошибочность британской оружейной науки, британские мастера пунктуально выдержали срок. “Экпериментальное 14 дюймовое” – так называли новое орудие в официальных бумагах, ”секретное и сверхсрочное” – так окрестили его в цехах Элзуика. Успех был полным. Снаряд в 1 920 фунтов летел на 3 5000 ярдов с замечательной точностью на всех дистанциях, новое орудие выдержало все испытания. Стоит ли говорить о моём чрезвычайном беспокойстве; прошёл год, я увидел первые стрельбы, узнал, что всё в порядке и почувствовал себя спасшимся от огромной опасности.
Время от времени, довоенная беллетристика обращалась к футурологическим сюжетам. В 1913 году я нашёл в одном из подобных романов описание крупной морской баталии: новые германские суда громили ошеломлённый британский флот огнём ужасных, невиданных 15-ти дюймовых орудий и, с истинным удовольствием отметил, что мы придали делу ровно противоположный оборот.
Орудие властвует кораблём, и новый калибр стал главной причиной решительных изменений в корабельной конструкции. Поначалу мы планировали линкор с десятью 15 дюймовыми орудиями, с ходом в 21 узел, с длиной корпуса не менее 600 футов, с помещениями для соответствующих машин и с беспрецедентной для британских кораблей бронёй - 13 дюймов: броневой пояс, орудийные башни, боевая рубка. Меньшая толщина брони прибавляла к скорости, меньшая скорость позволяла лучшую защиту и так до бесконечности. Но появилась новая мысль. Вес залпа восьми 15 дюймовых орудий составляет 16 000 фунтов, или около того. Десять новейших орудий в 13,5 дюймов дают лишь 14 000. Таким образом, восемь 15 дюймовых орудий существенно превосходят десять калибром в 13,5. Но преимущество этим не исчерпывается. Увеличение калибра приводит к непропорционально большему приросту объёма взрывчатого вещества. Это не совсем геометрическая прогрессия, вмешиваются иные факторы, но суть именно такова. Итак, сила удара несомненна. Посмотрим на скорость. Двадцать один узел – превосходный ход, но предположим возможность существенного ускорения. Допустим, что корабль превосходит тяжелейшие из дредноутов бронёй и орудиями; представим, что он может развить скорость, присущую линейному крейсеру с лёгкой защитой и главным калибром в 12 дюймов; вообразим, что мы втиснули в корпус этого чудовища достаточно лошадиных сил для разгона – не шанс ли это пополнить арсенал морской войны новым боевым средством?
Здесь мы уйдём от материальных свойств корабля. Я описал наши размышления, как последовательный процесс, но, в реальности, дело шло не так: мы, одновременно, рассматривали множество факторов, и пришли многообещающим выводам. Что-то похожее на описанный корабль, при необходимости, можно было бы построить. Но необходимость? Резонно ли его строить? Какие качества нового броненосца окупят увеличение затрат и хлопоты по проектированию? Ответ лежал в области тактики.
Для кораблей с безусловным превосходством в скорости всегда найдётся выгодное место неподалёку от строя флота: противник может развернуться в боевой порядок разнообразными способами, но быстроходная эскадра, после некоторой задержки, охватит огнём голову вражеской колонны, обойдёт строй неприятеля, пересечёт его путь и заставит врага принять бой, немедленно и неотвратимо, без надежды уйти.
Военные планы Адмиралтейства отводили подобную роль линейным крейсерам: им более чем хватало скорости, но мы должны были считаться с возможностю боя между британскими и вражескими линейными крейсерами: итогом стала бы схватка, не связанная с основным сражением и без влияния на его ход. Более того, шкура наших великолепных ”кошек” – фамильярное название линейных крейсеров {1} – была тоньше брони сильнейших неприятельских дредноутов, а мы полагали, что немцы поставят их в голову колонны.
Нашим линейным крейсерам пришлось бы нелегко в схватке с дредноутами: семь или девять дюймов брони против двенадцати или тринадцати; возможно, что и слабейшая артиллерия.
Но предположим, что у нас есть особый отряд: достаточно быстроходный для выхода на выгодные позиции и, вместе с тем, бронированный и вооружённый не хуже любого из линкоров. Не преимущество ли это - безусловное, ценнейшее, решающее? Первый морской лорд, Фрэнсис Бриджмен, недавний командующий флотом Канала и его ведущие офицеры думали именно так. Они полагали быстроходную дивизию мечтой военного моряка. Но сможем ли мы заполучить подобные корабли? Сможем ли сконструировать и построить их?
Настала пора обратиться к специалистам, и мы спросили у тактиков Военно-морского колледжа: какая скорость позволит нашему быстроходному отряду свободно маневрировать вокруг вражеского флота? Пусть это будет флот Германии образца 1914 или 1915 года.
Нам ответили: 25 и более узлов совместного хода. Этого вполне хватит. Итак, нам нужно поднять скорость на 4 или 5 узлов. Но как? Суда новой постройки могут держать ход в 21 узел, но 25-26 узлов требуют мощности машин в 50 000 лошадиных сил. Пятьдесят тысяч лошадиных сил требуют дополнительных котлов, но где их разместить? Само собой, место для котлов могло найтись на месте пятой орудийной башни; мы упразднили её, приняв в расчёт возросшую эффективность 15-ти дюймовых орудий.
Но даже этого было недостаточно. Мы не могли рассчитывать на мощность, потребную для 25-ти узлового хода без перехода на нефтяное топливо.
Жидкое топливо обещало бесценные преимущества. Прежде всего, скорость. При прочих равных, скорость корабля на нефтяном топливе заметно выше угольного. Ход развивается намного быстрее. Нефть, при равном с углем весе, даст сорокапроцентное увеличение радиуса действия. Корабль с лёгкостью примет жидкое топливо в море. Флот с нефтяными машинами - при необходимости и в спокойную погоду – останется на позициях, подпитываясь из танкеров, без нужды постоянно посылать четверть состава в гавань за углем и, соответственно, сжигать топливо на путь к месту бункеровки и обратно. Заправка корабля углем изнуряет всю команду. Во время войны, угольные работы отбирают у моряков и без того краткие часы отдыха и причиняют всем огромные неудобства. Но нефть подаётся по нескольким трубам с берега или танкера, и корабль посасывает топливо, не доставляя команде никаких хлопот. Нефтяное оборудование уменьшит число котельных машинистов как минимум вдвое. Нефть хранится в корабельных отсеках непригодных для твёрдого топлива. По мере расходования угля, растёт число людей, занятых его выгребанием из дальних, неудобных хранилищ и переносом в ближние к котлам бункера или к самим котлам; моряков отрывают от прочих занятий и даже от орудий, боевые способности корабля падают, нужда в угольных работах может возникнуть в самый критический момент сражения.
К примеру, около сотни моряков ”Лайона” постоянно перелопачивали уголь, перетаскивали его из одной стальной камеры в другую, не видя ни света дня, ни даже отсветов корабельных топок. Нефтяное топливо позволит усилить артиллерию, увеличить скорость и, в то же самое время, снизить стоимость и размеры любого корабля. В некоторых случаях, лишь нефтяная машина способна придать кораблю необходимую в тактических целях скорость. Множество выгод от простой замены угля на нефть в корабельных топках! Казалось, что со временем мы вообще откажемся от котлов, будем жечь нефть в цилиндрах двигателей внутреннего сгорания и увеличим все указанные выше преимущества в десятикратной степени.
Ко времени моего прихода в Адмиралтейство, мы использовали или строили 56 эсминцев и 74 субмарины с единственно нефтяным питанием; нефть, в определённых дозах, впрыскивалась в угольные топки почти всех кораблей. Флот слабо зависел от жидкого топлива и не придавал серьёзного значения нефтяному запасу. Но мы собрались построить изрядное число дополнительных кораблей с новыми машинами и подвести под наше морское превосходство нефтяной фундамент. На наших островах не нашлось значимых источников нефти. Её было надо ввозить из дальних стран, в дни мира и в обстановке войны. В то же время, страна располагала обширными залежами лучшего на свете паровичного угля, в британских угольных копях, в нашем полном распоряжении.
Трудное решение: питать флот не английским углем, а импортной нефтью. Нас ожидал клубок проблем, дело требовало обширных инвестиций. Прежде всего, следовало накопить собственные нефтяные запасы: обширные, достаточные для многомесячной войны без единой поставки извне. Мы должны были выстроить огромное число нефтяных резервуаров неподалёку от морских портов. Не окажутся ли топливные цистерны в сильной степени уязвимыми? Как их защищать? Как скрыть, замаскировать? Предвоенные времена не знали слова ”камуфляж”. Нам предстояло спустить на воду два танкерных флота: океанский, для импорта нефти с удалённых месторождений и второй, иного образца, для доставки топлива из гаваней Англии к кораблям на морских позициях. Мы столкнулись с устройством финансовой системы Британии – флот не мог взять деньги на долговременные нужды или покрыть все грядущие расходы единовременным авансом. Каждый год, Адмиралтейство билось с палатой за каждый грош, любая дополнительная ассигновка требовала чёткого обоснования, а сметы флота и без того росли c необходимостью и критиковались с яростью. За всеми перечисленными трудностями виднелись очертания иных, плохо постигаемых препятствий – рынки и монополии. Мировые запасы нефти контролировались мощными синдикатами под иностранным управлением. Безвозвратно связать флот с нефтяным топливом означало ”восстать против моря бедствий”. {2} Чёрные, штормовые, бурлящие пеной волны накатывались на нашу доселе безопасную гавань. Надо ли было кидаться в пасть бури или медлить, довольствуясь нажитым?
Но за волноломами ждала великая надежда. Превозмочь трудности, одолеть опасности, поднять мощь и способности флота на невиданную высоту: превосходные корабли, лучшие команды, совершенная организация, сильнейшие формы морского боя – вот итог, достойный приз рискованного предприятия. Идёт соперничество, важен выигрыш времени, скажется и годичное опережение. Нет сомнений, вперёд!
Три программы военного кораблестроения - 1912, 1913 и 1914 годов – увеличили мощь и стоимость Королевского Флота в огромной, небывалой степени. Мы полностью отказались от строительства кораблей на угле за одним – впоследствии исправленным – и прискорбным исключением в планах 1913 года. Отныне и впредь, субмарины, эскадренные миноносцы, лёгкие крейсера, скоростные линейные корабли закладывались с нефтяными машинами. Решение о строительстве быстроходного линейного отряда предопределило судьбу всего британского флота. Жребий был брошен. Ключевые корабли, основание самой нашей жизни перешли на нефть и могли жить лишь на нефти. За ними, естественным образом, перешли на нефть и прочие корабли. Верблюд пролез в игольное ушко и проторил дорогу.
1913 и 1914 годы доставили мне немало хлопот: быстроходная линейная дивизия, перевод флота на нефтяное топливо. Некоторые из моих коллег сопротивлялись переменам, их – не без оснований - тревожил чрезвычайный размер дополнительных издержек. В то время считалось, что линейный корабль обходится в 2 ¼ миллиона. Быстроходные дредноуты класса ”Куин Элизабет” стоили по три миллиона каждый. Свыше 10 миллионов потребовалось на создание нефтяных запасов, на постройку танкеров и резервуаров; впрочем, часть этих денег пришлось бы потратить при любом обороте дел. Несколько раз я был близок к капитуляции. Но всё это время премьер-министр не отказывал мне в поддержке. Самая дружеская помощь и самая суровая критика - таков был его служебный долг – исходили от канцлера Казначейства. И всё свершилось. Судьба благоволила Адмиралтейству в его постоянном и непреклонном упорстве; нас вознаградил сказочный результат, превыше самых неумеренных надежд.
Железная логика начатого дела подвела нас к англо-персидскому нефтяному соглашению. Мы начали с формирования государственной комиссии по нефтяному снабжению. В комиссию пригласили лорда Фишера, он согласился занять председательское кресло. Параллельно, начались изыскания собственными силами Адмиралтейства. Я последовал совету Фрэнсиса Хопвуда и Фредерика Блэка,{3} и послал адмирала Слэйда с экспертной комиссией в район Персидского залива для обследования на месте нефтеносных полей. Адмирал и его группа вошли в государственную комиссию, как представители Адмиралтейства. Именно они двигали дело. Затем пришло время финансистов: упомяну особые заслуги управляющего банком Англии – впоследствии, лорда Канлифа – и директоров англо-персидской и Королевской бирманской нефтяных компаний. 1912 и 1913 годы прошли в неусыпных трудах.
Звено за звеном, неразрывное сцепление причин и следствий. Мы пожелали увеличить калибр орудий и, шаг за шагом, пришли к быстроходному линейному отряду, но строительство быстроходных дредноутов потребовало от нас перевода основных единиц флота на жидкое топливо. Повсеместное внедрение нефтяных корабельных машин привело к необходимости обширных нефтяных накоплений. В итоге - гигантский рост бюджета военно-морских ссил и неимоверное усиление оппозиции. Но мы не могли повернуть назад, но лишь пробиваться вперёд и, в конце концов, нашли выход в англо-персидском нефтяном соглашении. Контракт предусматривал стартовые инвестиции в два (с последовательным увеличением до пяти) миллиона и не только оставил за флотом изрядную долю нефтяных запасов, но обеспечил за правительством контрольную долю участия в нефтяной собственности и прибылях – миллионы фунтов в сегодняшнем исчислении. Попутно, мы получили, и по сей день пользуемся выгодными закупочными ценами на топливо для Адмиралтейства.
Дело идёт, остаётся доходным и однажды - так говорит нам оценка прибыли, полученной и ожидаемой - мы сможем заявить: выручка от вложений в нефтяное предприятие покрыла затраты на строительство всех кораблей тех лет, больших и малых, окупила возведение предвоенных нефтяных сооружений; более того - могучий, несравненный по силе и срокам создания флот программ 1912, 1913, 1914 годов не стоил налогоплательщикам Британии ни гроша.
Так родилась быстроходная дивизия, пять знаменитых кораблей - ”Куин Элизабет”, ”Уорспайт”, ”Бархэм”, ”Вэлиент” и ”Малайя”; все с нефтяными двигателями, все с ходом минимум в 25 узлов, с восемью 15 дюймовыми орудиями, с броневой защитой в 13 дюймов. Они и сегодня несут службу среди пятнадцати основных кораблей британского флота. Нам предстоит узнать об их роли в Ютландском сражении.
Соображения объёма не позволяют мне остановиться на строительстве лёгких броненосных крейсеров класса ”Аретуза”: в дни мира и войны флот получил не менее сорока таких кораблей.
Многие годы войн и вражды с Францией, укоренили в Адмиралтействе традиционные взгляды на морское противоборство, на немедленные действия начала войны: тесная блокада вражеских портов и морских баз отрядами сильных, небольших кораблей при поддержке крейсерами и с опорой на ожидающие своего часа превосходящие линейные силы. Двухсотлетний опыт утвердил среди морских стратегов фундаментальный принцип: “Передовая линия нашей обороны проходит через вражеские порты”. Французы попытались поколебать британскую военную догму новоизобретённой торпедой и построили множество миноносцев; Адмиралтейство, по прошествии нескольких лет, ответило истребителями миноносцев – эсминцами.
Водоизмещение и вооружение эсминцев отвечали двум требованиям: во-первых, истребители могли достаточно долго оставаться в море и, почти без оглядки на погоду, оперировать в Канале; во-вторых, с уверенностью надеяться на уничтожение или подавление французских миноносцев. Так, вопреки торпедной угрозе, мы могли обеспечить превосходство в непосредственной близости от вражеских морских баз. Тем временем, защищённые от торпед гавани вдоль всего южного побережья Англии, по соседству с крупнейшими береговыми учреждениями ВМС, предоставляли британским линейным силам и иным кораблям поддержки безопасные, близкие и удобные стоянки без нужды постоянно присутствовать на морских позициях.
До начала нашего века, потенциальным противником была Франция, но затем всё переменилось: пришла Германия, совершенно новый соперник и морской фронт переместился с южного на восточное побережье, с Канала в Северное море. {4} Новый враг, фронт, театр военных действий и прежний стратегический догмат военно-морского дела. Передовой линией обороны, как и прежде, считались вражеские порты. Политика Адмиралтейства не ушла от принципа тесной блокады гаваней противника сильными отрядами при соответствующей крейсерской поддержке и с опорой на линейный флот.
Британский флот в совершенстве освоил войну на Канале, но на это ушли ратные труды многих поколений и мы не надеялись быстро и в такой же степени подготовить новый фронт. Изменения сказались на расположении морских баз, Адмиралтейство занялось их передислокацией, работы продолжились вплоть до самого начала Великой войны. Но перемены, в куда как большей степени, повлияли на боевые возможности наших эсминцев. Прежде, истребители действовали через Канал, на дистанциях от 20 до 60 миль; теперь же им предстояло оперировать в Гельголандской бухте - 240 миль открытого моря, значительное расстояние от ближайших баз поддерживающего линейного флота: Темза или Форт. Но Адмиралтейство продолжало держаться за каноны старой стратегии: планы 1911 года предписывали начать тесную блокаду вражеских портов сразу же за объявлением войны. Мы работали над конструкцией эсминцев, постоянно улучшали их морские качества, добивались весомых преимуществ в вооружении. Германцы усвоили французскую концепцию и видели в миноносцах средство борьбы с большими кораблями. Мы ставили во главу угла мореходные способности и силу орудий, немцы делали ставку на торпеды и высокую скорость в благоприятную погоду. Условия изменились, и перед нашими истребителями распростёрлось протяжённое Северное море: перемены чрезвычайно ослабили эффективность эскадренных миноносцев Британии. Операции в Канале могли быть выполнены двумя боевыми сменами истребителей, для действий в Северном море требовалось три смены.
Тем самым, в какой-то момент военного времени мы могли рассчитывать не на половину, но только на треть британских боевых флотилий. И, в тот же самый момент, враг мог выставить против нашей трети все наличные силы. Мы могли следовать старой стратегии, с её опорой на базы Британских островов, лишь увеличив численность флотилий в три, а то и в четыре раза относительно сил Германии. Такого превосходства у нас не было и, скорее всего, и быть не могло.
Адмиралтейство приняло во внимание изменение обстановки и, в 1905 году, незадолго до соглашения с Францией, приступило к разработке планов захвата одного из германских островов: работа над подобными проектами продолжалась до агадирского кризиса 1911 года. Захваченный остров должен был стать базой блокадных флотилий, местом отдыха и хранилищем боевых материалов; по мере хода войны, база развивалась до передовой цитадели британских морских сил. Адмиралтейство упорствовало в традиции, собиралось поддерживать постоянную и тесную блокаду и бить вражеские флотилии в самих неприятельских портах.
Германцы не упустили острова из виду. Они сильно укрепили Гельголанд и последовательно фортифицировали прочие – например, Фризские, - острова, сколь либо пригодные для наших нужд. Одновременно, на сцене появилось новое и мощное средство – субмарины. Подводные лодки не только затрудняли – до полной невозможности, по мнению некоторых специалистов - захват и удержание заморской базы или баз, но угрожали гибелью нашим крейсерам и линкорам; тем самым, британские эсминцы оставались без поддержки и становились лёгкой добычей вражеских крейсеров.
Так обстояло дело после Агадира, в октябре 1911 года, ко времени моего назначения первым лордом Адмиралтейства, к началу формирования нового совета. Мы поняли, что не получим к сроку ни истребительных кораблей для борьбы с миноносцами в домашних водах врага, ни линейных сил для поддержки эсминцев и приняли во внимание трудности и риски штурма и захвата одного из ныне укреплённых островов неприятеля. Началась ревизия военных замыслов, мы работали вместе с ведущими флотоводцами и выработали военный план 1912 года, основанный на принципе дальней блокады.
Мы не выбрали дальнюю блокаду из нескольких возможностей: это было единственное решение. Адмиралтейство не отвергло свой же фундаментальный принцип – агрессивную военно-морскую стратегию, мы отошли от неё лишь временно, оказавшись перед непреодолимыми, на практике, препятствиями, но намеревались преодолеть трудности самой энергичной работой, как в мирные, так и в военные дни. Мы, не без оснований, рассчитывали: закрытые выходы из Северного моря в Атлантику чрезвычайно затруднят связь германской коммерции с мировыми рынками. Мы ожидали: экономические и финансовые тиски блокады неминуемо и губительно скажутся на военной потенции Германии.
Мы надеялись: пресс блокады выдавит немецкий флот из защищённых вод и принудит сражаться в открытом море, против превосходящих сил. Мы верили: во время блокады, Англия сможет по-прежнему держать в своих руках моря, сохранит водные пути открытыми, маршруты армейских транспортов – безопасными, наши острова – недосягаемыми. Мы полагали, что сможем запереть врага на любой срок, и всё это время наши выгоды останутся на должном уровне, а трудности неприятеля будут лишь расти. Довоенные ожидания оправдались, расчёт Адмиралтейства остался в силе для трёх первых лет войны: на время, пока ход дел зависел лишь от надводного флота.
Стратегия продиктовала дислокацию, флоту надлежало блокировать пути из Северного моря: Гранд Флит действовал из Скапа Флоу, эсминцы, при поддержке старых броненосцев и под защитой минных полей, перекрывали Дуврский пролив. Наши умозаключения выдержали проверку войной. Управление Адмиралтейством переходило из рук в руки, но никто и никогда не отошёл от существенных оснований нашего плана. Предвоенные меры позволили флоту Британии взять и удержать за собой Мировой океан.
Ни одна из угрожавших британской империи опасностей не могла сравниться с неожиданным нападением на наши корабли. Застать флот или его важнейшую часть врасплох, уничтожить наше морское преобладание означало победить Британию и причинять нам зло, ограниченное лишь милостью всемогущего завоевателя. История недавних лет не оставляла сомнений - победоносные нации не церемонятся с поверженным врагом. Рушится линия морской обороны, Англия голодает и, через непродолжительное время, сдаётся на капитуляцию. Великобритания расчленена; Индия, доминионы, обширные африканские и островные владения отходят победителям. Ирландия становится враждебным и хорошо вооружённым государством на фланге Англии; враг облагает беспомощных островитян гигантской контрибуцией с расчётом уничтожить социальную систему страны, если не низводит нас до состояния – как едко выражался Эдвард Грей – “придатка для рекрутских наборов”. Версаль наложил на побеждённую Германию наказание: британской империи хватило бы и меньшего, чтобы в одночасье и навсегда исчезнуть. На кону стояло очень многое. Что бы ни случилось с любым народом Европы, сохранность наших морских сил обеспечивала безопасность Англии; но поражение флота означало гибель, несомненную и окончательную.
Как скоро германцы решатся уничтожить флот Британии? Что за атака нам грозит с учётом немецкого военного характера, изобретательного и злонамеренного?
Нет сомнений, если Германия не хочет войны, наши размышления останутся лишь ночным кошмаром. Но если немцы желают и намереваются воевать, им не составит труда найти повод, – разногласия с Францией и Россией дают тому множество возможностей – найти его в самый благоприятный для Германии момент и довести дело до неизбежности военного исхода. Обратимся за примерами к временам и войнам Фридриха и Бисмарка: Пруссии привычно бросаться на врага с чрезвычайной быстротой и внезапностью. Континентальная Европа, от края до края - пороховой склад. Одна-единственная злонамеренная искра - и всё взлетит на воздух. Нам ведомо, что случилось с Францией в 1870 году. Мы видели, во что обратился беспечный русский флот в Порт-Артуре. Мы, живущие сегодня, знаем, что случилось с Бельгией в 1914 году; нам известен и не менее примечательный факт: 1 августа того же года, Берлин потребовал от Франции оставаться нейтральной в схватке Германии и России и объявил залог - немецкие гарнизоны в Вердене и Туле.
Ясно, что нежданная беда, гром с ясного неба – не пустые фантазии. Но нельзя ли увидеть грядущее в косвенных признаках опасности? Возможно, Адмиралтейству стоит внимательнее прислушиваться к каким-то спорам великих держав. За передвижениями вооружённых единиц на суше и море можно разглядеть многое. Почти несомненно, что рост градуса мирового противостояния приведёт к пертурбациям на финансовых биржах. Можно ли рассчитывать на предупреждение о готовящемся ударе за неделю, за три дня или хотя бы за сутки?
В Европе, где великим державам приходится выставлять друг против друга огромные армии, существуют механизмы, ограждающие от внезапностей. Решающим действиям обязательно предшествует мобилизация войск, как минимум двухнедельная. Таким образом, оборона – например, Франции - может быть полностью сломлена лишь в гигантском сражении с участием сил всей французской нации. Но британский флот не мог полагаться на подобные механизмы. Враждующим сторонам не требуется мобилизовывать флоты для атаки одних современных кораблей другими. Нужно лишь принять на борт боеприпасы и развести пары. Тяжёлое обстоятельство, но и оно меркнет перед торпедной угрозой. Орудийный огонь, главным образом, опасен при атаке на рассредоточенный флот: жизненно важные и разобщённые отряды уничтожаются без возможности нанести соразмерный ответный урон. Но здесь помогает беспроволочный телеграф: мы можем управлять движением разъединённых частей и, уходя от боя до времени, вести их в пункт сбора. Более того, перестрелка – состязание двух сторон. Невозможно предположить, что главные силы флотов сойдутся на дистанцию прицельного огня без необходимых предосторожностей. Иное дело торпеда – орудие внезапности и даже вероломства и сила торпедного оружия надводного корабля удесятеряется, если этим боевым снарядом орудует субмарина.
Ясно, что безопасность может быть обеспечена лишь в каких-то пределах. Вопрос не исчерпывается несколькими неделями специальных мер. Мирная жизнь британского флота строго регламентирована. Требуются походы, учения, надо выходить в море и возвращаться для ремонта. Наши гавани открыты для мировой торговли. Совершенная защита против наиковарнейшей из угроз практически недостижима. С другой стороны, не так-то просто осуществить вероломное нападение: подготовка к атаке потребует совместных усилий огромного числа людей во многих местах и запуска гигантских, сложных машин. Комитет имперской обороны всесторонне обсудил вопрос и постановил: Германия, если от этого будет зависеть исход войны, вряд ли остановится перед вероломным нападением; соответственно, Адмиралтейство должно учесть возможность и взять на себя ответственность за отражение внезапной немецкой атаки. Нам следовало приложить все усилия и исполнить возложенные обязательства: в целом я был уверен в успехе. Флот должен был ежедневно соразмерять свои позиции и своё состояние с сегодняшними позициями и состоянием флота Германии. Я взял за правило проверять диспозицию неожиданным вопросом штабу: “Война с Германией разразится сегодня – каковы наши действия?” Штаб ни разу не затруднился с ответом; мы постоянно успевали собрать корабли воедино и увести отдельные отряды к месту сбора от опасностей сражения. Мы не отправили корабли в плаванье к берегу Испании, пока не удостоверились, что Флот Открытого Моря стоит на зимнем ремонте. Адмиралтейство провело большие манёвры, сообразуясь с возможностью вражеского удара и необходимостью отразить любое нападение; мы тщательно обеспечили корабли топливом и учли отпуска, следующие за учениями. В то время и позже, вплоть до объявления войны, Адмиралтейство не дало врагу ни единого шанса для неожиданного нападения на британский флот, у Германии не было случая атаковать разделённые и разобщённые английские корабли весомым составом надводных судов. Немцы, несмотря на совершенно мирное время, могли бы – в теории – напасть из-под воды на британскую эскадру в гавани или установить мины в предполагаемом районе наших учений, но, по любому разумению, это принесло бы лишь ограниченный успех. Более того, я не ожидал подобного вероломства от германского Адмиралтейства, немецкого правительства или императора. Мы пытались, по мере сил, оградиться и от наихудшей из возможностей, но я был убеждён, что кризис начнётся с перебранки, потом упадут рынки, затем последует объявление войны и вооружённые столкновения начнутся одновременно или немного опередят декларацию. Реальные события не слишком разошлись с моими представлениями.
В военное время, намерения врага, равно как и последствия его действий, остаются в высшей степени скрытыми. Но и на войне есть определённая и определяющая всё мера. Что бы вы ни думали о вражеских замыслах, ваши собственные действия строго очерчены материальными возможностями.
Существует лишь ограниченный набор альтернатив. Более того, практика реального мира постоянно корректирует и обуздывает умозрения. Каждое из решений в огромной степени предопределяется копящейся массой предшествующих событий.
Но представьте себе, что мы ещё не начали воевать, но лишь пытаемся вообразить возможный ход военных действий. Во-первых, предположим, что вооруженное столкновение неизбежно; во-вторых, допустим, что страна вступит в войну с самого начала; третьим предположением станет выступление в союзе: союзники объединились и договорились заблаговременно, закончили все необходимые приготовления заранее – и вы уже в области умственных спекуляций. Каждое из необходимо сделанных предположений завешивает и без того неведомое будущее дополнительной занавесью той или иной степени проницаемости. Мирные дни мыслящего военного человека, моряка или офицера, проходят в подобных умственных трудах: в интенсивных размышлениях среди всевозможных отвлечений внимания, в попытках уловить среди и меж беспорядочно роящихся гипотез истинные события грядущего дня, в поисках должного, немедленного и воображаемого ответа на события дня грядущего. Между тем, окружение мыслителя – люди, много превосходящие его чинами, а часто и сообразительностью – относятся к созерцателю как к прожектёру-махинатору или, в лучшем случае, как к дитяте-переростку, занятому опасными играми в солдатики.
Итак, в предвоенные годы, мы могли лишь оценивать и предугадывать, что произойдёт с Англией в начале и за первые недели войны. Заглянуть дальше оказывалось за пределами человеческих возможностей. Сложность долговременного прогноза превосходила умственную выносливость. Варианты множились слишком быстро. Будет или нет генеральная морская баталия? Что случится потом? Кто выиграет битву на суше? Ответа не было. Мы знали, что делать в первую очередь: готовиться к внезапному нападению, сосредоточить силы, не подставлять отдельные отряды под удар, держать сильнейшие корабли на самых лучших станциях в полной исправности, не тратить впустую отпущенное время и, когда настанет час, ожидать исхода битвы с твёрдостью в сердце. Нам надлежало предпринять всё возможное для защиты от внезапной атаки, всё посильное для сохранения единства, всё необходимое для подготовки сил к генеральному морскому сражению.
Предположим, что противник не выходит сражаться в море. Допустим, что сухопутное сражение не приводит к определённому результату. Вообразим, что война продлится не недели, не месяцы, но годы. Что ж, с течением времени будет много проще судить о ходе войны и ещё проще готовиться к делу и действовать - всяк будет предупреждён, бодр и бдителен. Самая тяжёлая и опасная стадия войны – её начало. Уроки первого года помогут одолеть трудности второго. Изученный и осознанный опыт второго года станет подспорьем в третьем и так далее.
Я возглавлял Адмиралтейство до мая 1915 года и не принимаю упрёков в недальновидности, в неспособности предвидеть события 1917 или 1918 года. Попытки крепких задним умом выставить меня в дурацком виде бьют мимо цели. Напрасно выговаривать мне, что германцы могли поспешить с закладкой субмарин, построить их за три довоенных, а не за три военных года и обезоружить Британию; тщетно поучать, что войны вообще бы не случилось, имей мы в августе 1914 года армию августа 1915. Каждое событие побуждает к жизни неповторимую цепочку явлений. Строительство огромного подводного флота в условиях полного мира - разве мы согласились бы с этим, неужели позволили бы Германии строить субмарины с единственной, ясной всем целью – топить безоружные торговые суда, морить наши острова голодом, уничтожить страну? Германия откладывет вторжение во Францию и ждёт, пока Британия не соберёт по призыву мощную армию и не пошлёт её на Континент – вообразимо ли такое?
Каждое событие надлежит судить в безотрывной связи с обстоятельствами времени и никак иначе.
Глава 6.
Ирландия и европейское равновесие.
1913 год прошёл в трудах и борьбе за нефтяные запасы. Мы полностью уверились в нефти, как едином источнике энергии для большинства кораблей флота, вплоть до новейших и жизненно необходимых боевых единиц. Состояние нефтяного резерва весьма беспокоило совет и штаб Адмиралтейства. Джон Джеллико, второй морской лорд, настаивал на значительном увеличении запасов жидкого топлива. Начальник штаба разделял беспокойство Джеллико и, вместе с тем, опасался: его смущало взрывоопасное вещество на боевых кораблях. Государственная комиссия по нефтяному снабжению привела Адмиралтейство в смятение: нефтяные запасы, по настоятельному мнению Фишера, должны были покрыть ожидаемое потребление четырёх военных лет. Ожидаемое же потребление было исчислено штабом ВМС весьма щедро. Расходы на создание топливного резерва выливались в фантастические суммы. Предстояло не только закупить нефть на осёдланном монополиями рынке, но возвести изрядное число резервуаров и купить под них земельные участки. Казалось ясным, что запас нефти – будь то война или мир – такой же актив государства как, к примеру, золотой резерв банка Англии, но флот не мог оперировать деньгами на уровне государственных капиталовложений: средства надлежало тратить в рамках бюджета военно-морских сил. В то же время, Казначейство и мои коллеги по Кабинету встречали каждое увеличение ассигнований нарастающим ропотом и именно я мог бы стать объектом небезосновательного обвинения в значительном приросте затрат: поспешное начинание с нефтяными судами, безрассудно резвое наращивание калибра орудий, брони и скорости. Моряки требовали быстрых действий и припирали меня к стене, преграждавшей путь к добавочным деньгам. Само существование нашей морской мощи оказалось между жерновов противоборствующих мнений.
Сложилось так, что весь год я сражался на два фронта: умерял безмерные и, по моему мнению, сумасбродные аппетиты государственной комиссии и моих морских наставников и, одновременно, отвоёвывал разумно необходимые запасы топлива у Кабинета и Казначейства. Мне пришлось действовать с сугубой осторожностью: доводы, предназначенные для одной стороны, должны были остаться в тайне от другой.
Потребности Адмиралтейства в капиталовложениях неуклонно росли: сказывался рост цен, усложнения и усовершенствования морских аппаратов. Решительные дни наступили в конце 1913 года: пришло время нести проект морского бюджета в Казначейство, затем в Кабинет и скрытый ход борьбы за ассигнования вылез на поверхность вопиющим и болезненным фурункулом.
Прелиминарии не привели к согласию с Казначейством и, в конце ноября, я передал неразрешённый вопрос Кабинету. Бюджет стал единственным или главным пунктом в повестке дня четырнадцати продолжительных и напряжённых заседаний правительства, яростные обсуждения затянулись чуть ли не на пять месяцев. В конце концов, я остался в одиночестве. Я дошёл до предела своих политических возможностей, но замыслы Адмиралтейства, в том числе и главный из них - программа строительства линейных кораблей, лежали под сукном; оставалось лишь отойти от рассчитанных и заявленных стандартов соотношения сил, от основы нашей политики противодействия Германии. В 1912 году, Кабинет решил сохранить паритет с флотом Австрии на Средиземном море – австрийцы завершали постройку четырёх линкоров. Вопрос усугубили три обещанных Канадой дредноута. Канадское правительство внесло оговорку: броненосцы - дополнение, но не часть 60 процентного стандарта. Мы официально обязали канадцев построить корабли, и наше жёсткое требование вовлекло сэра Роберта Бордена в лютую партийную борьбу. Действия сената Канады не оставляли сомнений в том, что наступающий год не увидит закладки трёх дредноутов ни в ”дополнительном”, ни в ”обязательном” виде; тем самым, мне пришлось настаивать на безотлагательном строительстве как минимум трёх броненосцев из программы 1914-15 гг. Кабинету было очень нелегко пойти на это. К середине декабря я утвердился в мысли подать в отставку. Основы военно-морской политики категорически менялись, нам оппонировали поднаторевшие в делах Адмиралтейства критики из правительственных кругов: они досконально знали вопрос и имели власть запросить любую подробность. Асквит оставался нейтрален но, вместе с тем, управлял событиями и отводил непоправимое. Несколько раз казалось, что разногласия непреодолимы и безысходны, но вмешательство премьера предотвращало пагубный для Адмиралтейства финал – прекращение дискуссии. К середине декабря, обсуждение окончательно застопорилось, и Асквит объявил перерыв до середины января.
Стороны получили время для раздумий, и положение значительно изменилось: в середине января, я вернулся в Англию и узнал, что некоторые из важнейших коллег-министров нашли позицию Адмиралтейства справедливой в главных пунктах. Но конфликт не утих, а заполыхал с новой яростью. Адмиралтейство без устали исторгало потоки документов и доводов: мы отвечали на каждый выпад оппонентов.
Тем временем, эхо противоборства докатилось до газет. Уже 3 января, канцлер Казначейства в интервью Дейли Кроникл категорически высказался о невиданном спокойствии в мировой политике, сегодня и в перспективе, оплакал безрассудные траты на вооружения, обратился к истории и прозрачно намекнул, что вопрос сбережения государственных средств оказался роковым для карьеры лорда Рандольфа Черчилля.
Либеральная и радикальная пресса хором и громко пели об экономии бюджета, сильное антиадмиралтейское настроение распространялось по нижней палате, среди влиятельных приверженцев либеральной партии. Но вскоре парламент был распущен. На первое место вышел ирландский вопрос. Горячие сторонники гомруля отнюдь не хотели ослабить правительство поголовной отставкой совета Адмиралтейства. Либеральное правительство напрягло силы в партийной борьбе и могло претерпеть из-за провала даже и одного министра. Никто не ожидал, что я покину свой пост в благостном молчании. На фоне текущих ирландских неприятностей замаячила совершенно нежелательная перспектива ужасающего военно-морского скандала. Я принялся укреплять собственное положение в партийных рядах и вошёл в дискуссию по ирландскому вопросу; ситуация с флотским бюджетом оставалась шаткой весь февраль и часть марта, ни одна из сторон не получила весомого преимущества.
В конечном счёте, благодаря неистощимому терпению премьер-министра и его поддержке – твёрдой, хотя и негласной, бюджет ВМС был принят почти без изъятий. Месяцы перебранки обошлись нам лишь в три маленьких крейсера и двенадцать миноносцев береговой обороны. Парламент рассмотрел ассигнования в 52 ½ миллиона. Пришлось дать далеко идущие авансы – без этого мы не могли утвердить победу. Я, с подобающими оговорками, согласился пообещать депутатам значительную урезку бюджета будущего года.
Но когда пришло время, никто не настаивал на соблюдении обязательств.
Весна и лето 1914 года прошли в обстановке небывалого спокойствия. После Агадира, Германия обходилась с Великобританией не просто корректно, но деликатно. Английские и немецкие дипломаты согласно выступили в спорах на Балканской конференции. Застарелое недоверие Форин офиса к Германии не исчезло, но, в значительной степени, ослабло. Алармисты – по меньшей мере, некоторые - ощутили необходимость подправить мировоззрение. Казалось, что с выразителями внешней политики Германии можно вести диалог и сотрудничать в делах. Чувство доверия окрепло после мирного разрешения балканских трудностей. Шли месяцы, мы обсуждали весьма деликатные вопросы, подходили к грани разрыва, но отношения не прервались. Ход мировых событий предоставлял любой из стран множество поводов к началу войны. Казалось, что Германия, равно как и мы, намеревается жить в мире. В воздухе, меж членами правительства, среди депутатов палаты общин явственно витал ветерок оптимизма, в то время как за нашими границами шёл и набирал скорость рост вооружений, Германия обложила капиталы пятидесятимиллионным налогом и имеющие уши слышали удары набата.
Главенствующие персоны наших стран выказывали обоюдное уважение, проявляли добрую волю: благоприятный залог на будущее. Некоторые предсказывали, что наступает время широких политических комбинаций, что Англия и Германия отбросят сегодняшние дружеские и союзнические предпочтения, объединят недружелюбные стороны новыми, гармоническими альянсами и дадут волнующимся нациям Европы уверенность в покое и честном обращении. Морское соперничество, на короткое время, перестало быть источником трений. Мы, неуклонно, планомерно и успешно, проводили в жизнь программу кораблестроения третьего года. Германия осталась при планах начала 1912. Стало ясно, что в основных классах кораблей Британия недосягаема.
Удивительное европейское спокойствие разительно контрастировало с неистовой борьбой наших собственных партий. Схватка либералов и консерваторов вокруг ирландского вопроса шла чуть ли не в духе борьбы на земле самой Ирландии - в злобе и напряжённом ожесточении.. Билль о гомруле должен был войти в законную силу, так действовал механизм парламентского акта, и протестантские графства Ольстера начали открыто готовить вооружённое сопротивление. Консервативная партия всецело поощряла и поддерживала инсургентов. Лидеры ирландских националистов – Редмонд, Диллон, Девлин и прочие обеспокоенно взирали на ухудшающуюся обстановку в Ольстере. Но за партийными вождями Ирландии стояли иные особи - неописуемо свирепые, весьма склонные к насилию, каждый шаг и жест умеренного крыла ирландской парламентской фракции возбуждал их буйный гнев. Правительство Асквита искало тропку среди нагромождения препятствий.
В первых же дискуссиях о гомруле, в 1909 году, я, как и канцлер Казначейства, неуклонно отстаивал вывод Ольстера из механизма самоуправления: мы могли бы опереться на вотирование вопроса в графствах или на что-то подобное. В то время, нас обескуражили аргументом: уступка хорошая, но преждевременная и может пригодиться в будущем, как последнее средство защиты сеттльмента. Будущее наступило, кризис достиг высшей точки и Кабинет, в принципе, согласился с тем, что правительство не может действовать без законодательного учёта реалий Ольстера. Ирландские лидеры узнали о решении министров в марте. Началось яростное сопротивление. Ирландские депутаты нашли мощную поддержку внутри самой либеральной партии и могли в любой момент опрокинуть правительство. Вожди ирландской фракции явно опасались смягчения билля о гомруле: народ Ирландии мог отринуть и подправленный закон и их самих.
Но правительство упорствовало и они отступились: Кабинет не пошёл на попятную перед возможным поражением и проигрышем голосования. Разработанные поправки оставляли за любым из графств Ольстера право выйти из-под гомруля народным волеизъявлением; подача голосов могла состояться лишь после двух всеобщих и успешных выборов в Великобритании. Невозможно было придумать лучше. Мы не отошли от принципа единой Ирландии, но устранили недомолвку: теперь протестантский Север мог объединиться с Югом лишь по собственному и свободному выбору, но никак иначе. Ольстерцы, до голосования, могли испытать дублинский парламент на деле, в течение, как минимум, пяти лет.
Консервативная оппозиция немедленно и глумливо отвергла законодательные предложения. Мы не отступили и, при вынужденной поддержке депутатов-ирландцев, вставили поправки в текст билля. Теперь можно было идти вперёд и проводить закон с чистой совестью и вопреки всяческой обструкции. Я никогда не был сторонником насильственного подчинения северных графств Дублину, но, в то же время, твёрдо намеревался не дать Ольстеру стать помехой для остальной Ирландии на пути к желанному самоуправлению. Я полагал это правильным, честным и был совершенно готов защитить интересы короны и парламента всеми необходимыми, констиуционными средствами. В таком духе я выступил в Брэдфорде, в марте 1914.
Мне очень хочется верить, что политические руководители Британии никогда более не станут объектами понуканий, подстрекательств, что соратники и сторонники не поведут их дорогой буйного и слепого пристрастия, что партии не явят себя в неприглядном виде лета 1914 года – именно тогда наступил апофеоз торга, кульминация долгой череды маршей и контрмаршей в борьбе за власть; мы коснулись этого в предыдущей главе. Внешнее давление сопутствует жизни политика, но нужен личный опыт подобных раздоров, чтобы понять его истинную тяжесть, чтобы осознать, как все свойства личности общественного деятеля – плохие, хорошие, нейтральные – идут в ход, используются для стяжания победы. Огромными массами овладевает страстная, незрячая приверженность и они кидаются в борьбу, едва ли не в кулачный бой: мы видим жаркий энтузиазм, горящие глаза, учащённое дыхание; мы слышим брань: ей осыпается любая помеха в гоне за жертвой; люди лгут, вымогают и вынуждают публичные обещания; общество охвачено болезненной лояльностью, насилие приветствуется, умеренность проклинается, честность разочаровывает; любая попытка найти согласие встречает крики об “измене”, пастыри желают сохранить расположение паствы, стороны уверены лишь в собственной правоте, оппоненты неблагоразумно грубы – вот обстановка, так действуют, так противодействуют друг другу стороны во время острого кризиса. Промедление обесценит и ослабит лидера, заминка неверна, малодушна: действуйте быстрее толпы, постарайтесь управиться с толпой, переламывайте ситуацию постоянными обещаниями жесточайших мер.
Есть предел удержания спора в области слов и законов. Затем является сила: последний арбитр, единственное, последнее средство успокоения.
Ольстерцы готовились. Они объявили, что собираются созвать временное правительство, неустанно собирали и обучали боевые отряды. Они везли в страну оружие: противозаконно и даже с применением насилия. Надо ли говорить, что такие же симптомы обнаружились и среди ирландских националистов. Волонтёры прибывали тысячами и настойчиво пытались раздобыть винтовки.
Опасность росла, и военное ведомство обратило внимание на маленькие британские гарнизоны в северной Ирландии - в особенности на отряды при складах с армейским имуществом - и на положение войск в Белфасте. Казалось, что оранжисты не причинят никакого вреда британским силам и, скорее всего, найдут друзей в британских солдатах. Но государственное управление северо-западным Ольстером полностью развалилось. Обстоятельства потребовали от армии и флота мер предосторожности. 14 марта правительство решило защитить военные склады в Каррик-Фергусе и иных местах небольшими отрядами. Мы ожидали, что компания Грейт Норзерн Рэйлвей откажется перевозить войска, приготовились послать солдат морем и, одновременно, решили передислоцировать линейную эскадру с флотилией из залива Ароза в Ламанш, поближе к Белфасту. Мы надеялись, что популярность и добрая слава королевского флота поможет сохранить мир даже при провале армии. Ничего более задумано не было, но военные начальники, столкнувшись с явным движением в сторону гражданской войны, принялись выводить далеко идущие планы из совершенно невероятного предположения: оранжисты окажут решительное сопротивление и ввяжутся в бой с британскими частями.
Наши, очень скромные, военные приготовления сильнейшим образом покоробили армейских командиров и, когда 20 марта командующий вооружёнными силами в Ирландии вкупе с прочими генералами обратился к ним с поразительным посланием - собраться в Каррахе и исполнить конституционный долг в любых обстоятельствах - офицеры решительно отказались.
Скандал в армии взорвал парламент и до основания потряс страну. Консерваторы обвинили правительство в коварном заговоре: мы собрались истребить верноподданных Ольстера и лишь патриотизм консервативных армейских кругов спас лоялистов от гибели. Либералы ответили, что оппозиция посягнула на конституцию, что консерваторы открыто признаются в подготовке мятежа и пропагандистском соблазнении не армии, но отдельных офицеров.
Невозможно читать записи парламентских дебатов – они продолжались весь апрель, май и июнь – без восхищения крепостью наших государственных установлений: они устояли в судорогах тогдашних страстей. Стоит ли удивляться донесениям берлинских шпионов: Англия парализована раздорами, сползает к гражданской войне, перестала что-либо значить для европейской ситуации? Могли ли они разглядеть и оценить глубочайшую, сокровенную общность народа Британии под плесками, пеной и яростью политической бури?
Партийная борьба приняла крайние формы, страсти не утихали весь май и июнь, но за кулисами две главные политические силы настойчиво продолжали поиск согласия. Дело окончилось 20 июня призывом короля к лидерам консерваторов, либералов и ирландцев собраться на конференцию в Букингемском дворце.
В конце июня, британские эскадры нанесли визит в Киль и, одновременно, в Кронштадт. После нескольких лет перерыва, новейшие британские и германские корабли встретились в Киле и встали борт о борт в окружении лайнеров, яхт и всякого рода увеселительных судов. Гости и хозяева договорились взаимно пресекать проявления нежелательной любознательности к техническим особенностям военного оборудования. Состязания, речи и застолья. Погожие, солнечные дни. В Киль соблаговолил прибыть сам кайзер. Офицеры и нижние чины сходились накоротке, развлекались на кораблях и на суше, бродили, рука об руку, по гостеприимному городу, дружески закусывали за общим столом. Германский офицер полетел и разбился на британском гидроплане и моряки обеих стран обнажили головы на его похоронах.
28 июня, в самый разгар веселья пришла новость: в Сараеве убит эрцгерцог Карл. Кайзер получил известие в море. Он сошёл на берег в заметном возбуждении, отменил всю дальнейшую программу и, тем же вечером, покинул Киль.
Подобно многим, я часто воскрешаю в памяти тот июль, великолепие последних дней довоенного мира. Короли и державцы правили народами и империями, государства бурно росли на обильной пище: на сокровищах, накопленных за долгие, спокойные времена. Мир висел над пропастью, но казался надёжно закреплен и прилажен к огромной консольной конструкции. Два могущественных европейских союза блистали доспехами, бряцали оружием и наблюдали друг за другом в пристальном спокойствии; тем временем, меж ними прорастала паутина связей - работа вежливой, рассудительной, мирной и, в основном, искренней дипломатии. Огромная структура удерживалась в равновесии скромными средствами: фраза в депеше, замечание посла, двусмысленное парламентское высказывание. Хватало слов, даже слухов, красноречивого кивка головы. Можем ли мы, после всего, что было, надеятся на всеобщий мир, на мировое спокойствие, сможем ли выстроить или даже превзойти изощрённую, аккуратную, изумительную систему равных по силе союзов довоенного времени, найдём ли способы сдерживать опасные действия и препятствовать им? Вернутся ли в Европу порядок, соседство, многие и взаимные связи, станет ли она прежней, явит ли миру единый, великолепный организм, вкусит ли от щедрот науки, идущей рука об руку с природой? Волшебный, старый мир поры своего заката!
Но в воздухе носилась странная раздражённость. Народы не довольстаовались материальным процветанием, но затевали гражданские склоки и пускались во внешние раздоры. На смену пошатнувшейся религии пришёл национализм; он горел под поверхностью чуть ли не каждой земли лютым, пусть даже и скрытым огнём. Казалось, что мир алчет страдания. Люди спешили броситься в омут. Военные работы, меры и контрмеры в каждом из лагерей велись с небывалым усердием. Франция ввела трёхлетнюю воинскую повинность, Россия тянула стратегические железнодорожные магистрали. Сараевские бомбы поразили древнюю, глубоко прогнившую и терзаемую невыносимыми национальными схватками империю Габсбургов. Италия зарилась на Турцию, Турция противостояла Греции. Греция, Сербия и Румыния враждовали с Болгарией. Британию охватили распри, и она казалась не у дел. Америка оставалась за три тысячи миль от Европы. Германия собрала пятьдесят миллионов военного налога, увеличила армию, углубила Кильский канал – он стал доступен дредноутам в том самом августе; немцы со вниманием следили за событиями, и их пристальный взгляд запылал внезапной злобой.
Осенью 1913 я обдумывал политику Адмиралтейства на следующий год – приближалось обсуждение бюджета – и направил первому морскому лорду записку: экономить, не проводить большие манёвры флота 1914-1915 годов, но заменить их мобилизацией Третьего флота. Я предложил призвать полный состав флотского резерва и всех офицеров-резервистов, составить команды по штатам военного времени и провести недельную или десятидневную переподготовку запасных на кораблях Третьего флота. Тем самым, мы подвергали практической проверке всю систему мобилизации. Перед этим и в том же году, всему составу добровольческого флотского резерва предписывалось прибыть на корабли Первого флота и пройти недельные занятия вместе с регулярными командами.
Принц Луи согласился. Мы подготовились и 18 марта 1914 года поставили в известность парламент. 15 июля Адмиралтейство начало пробную мобилизацию: по ранее утверждённым планам, безотносительно к текущей ситуации в Европе. Законных оснований призывать запасных у нас не было, но отклик оказался хорош: в учебные части флота пришло более 20 000 человек. Наши мобилизационные приготовления стали первой в истории военно-морского дела практической проверкой призыва и доскональной кадровой ревизией. Специально откомандированные Адмиралтейством офицеры наблюдали за мобилизацией в каждом порту для доклада и исправления каждого непорядка, всякой заминки, любого сбоя.
Мы с Баттенбергом инспектировали ход дел в Чатеме. Резервисты получили снаряжение и взошли на борт. Третий флот, в полном составе, принял уголь, развёл пары и пошёл на Спитхед, к месту общего сбора. Там, 17 и 18 июля прошёл большой флотский смотр. Мир не видывал подобного: невероятное, огромное, небывалое собрание военных кораблей. Король детально проинспектировал флот. Утром, 19 июля, корабли вышли в море для разнообразных упражнений. Армада прошла перед королевской яхтой, и шествие растянулось на шесть часов: каждый корабль оделся во флаги, играли оркестры, на палубах густо выстроились матросы и морская пехота, корабли шли 15 узловым ходом и над флотом беспрестанно кружили гидропланы и аэропланы. Перед нами прошла мощь Британии, основа нашего могущества, но, может статься, не это зрелище и не тягостная, даже удушливая атмосфера континентальных дел занимала мысли суверена и собравшихся министров, но изнурительная, гадкая, трагическая ирландская свара, угроза раскола нации на два враждебных лагеря.
Корабли уходили за плавучий маяк Нэб и терялись из виду, один за другим. Они ушли в очень долгий путь, но никто из нас не знал об этом.
Глава 7.
Кризис.
24-30 июля.
В пятницу, после полудня, Кабинет засиделся над ирландскими делами. Конференция в Букингемском дворце провалилась: от встречи ждали решений, но разногласия и противоречия остались остры, безнадёжны и совещание окончилось ничтожно малым результатом. Разговор, по большей степени, шёл о Фермане и Тироне. Смогут ли ирландские повстанцы, в своей бесчеловечной инсуррекции, выдавить оттуда поборников Британии? Английская политика осеклась перед неудачным географическим расположением кучки неприметных приходов в двух ирландских графствах. Север не соглашался с одним, Юг – с другим. Вожди желали прикончить врага и, насколько хватало отваги, понукали сторонников к действиям. Никто не уступал и пяди. Между тем, соглашение по Ирландии решительно и сразу разрядило бы партийную усобицу. В 1910 году, Ллойд-Джордж предложил программу совместной и согласной работы политических сил; с тех пор, подобные планы были у всех на слуху, горячо приветствовались лидерами обеих сторон и завершение ирландского дела непременно поставило бы в повестку дня вопрос о партийной кооперации. Но за провалом ирландской политики виднелось что-то весьма похожее на гражданскую войну, на дорогу в омут неведомой глубины. Кабинет блуждал по грязным просёлкам Фермана и Тирона в поисках выхода из тупика и спасения от беды. Теплилась надежда, что события апреля - Каррах и Белфаст - отрезвят и приведут в согласие британское общественное мнение, и мы сможем успокоить ирландские группировки. Но Белфаста и Карраха оказалось мало. До отрезвления оставался ещё один виток конфликта, обе стороны безоглядно старались подогреть свару. Мало когда со времён Зелёных и Голубых в Византии партийные пристрастия доходили до большего абсурда. Но истинное потрясение ждало нас впереди.
Дискуссия подошла к бессодержательному завершению, Кабинет собрался разойтись, но тут раздался тихий и мрачный голос Грея – он зачитывал документ, только что присланный из Форин офиса. Это была австрийская нота Сербии. Я смог избавиться от мыслей о прошедших, утомительных и безысходных дебатах, лишь через несколько минут. Все очень устали, но фраза следовала за фразой и ирландские дела постепенно уходили из сознания, уступая образам совершенно иных событий.
Нота была чистой воды ультиматумом. Новое время не видывало подобных документов. Грей зачитывал условия. Ни одно из мировых государств не могло согласиться с ними: агрессор писал не для того, чтобы удовлетвориться и самым малодушным согласием. Прихожане Фермана и Тирона сокрылись в туманах ветреного Ирландского острова, перед моими глазами встала карта Европы и на неё упал странный свет – он рос, распространялся, ощутимо менял оттенки.
Меня постоянно и живо интересуют письменные свидетельства: как люди узнали о войне, где они были, чем занимались, их первое впечатление. Прежде всего, приходило чувство личной уязвимости. Ошеломляющее известие врывалось в жизнь каждого, по персональному адресу. Мне интересны самые мелкие подробности: я уверен, что правдивые, не заимствованные воспоминания бесценны и окажутся непреходяще интересны потомкам. Именно по этой причине я остановился на кратком описании своих собственных чувств.
Около 6 часов, я вернулся в Адмиралтейство и объявил друзьям, соратникам в многолетних трудах, {1} что пришла настоящая беда и дело идёт к войне.
Я обдумал положение, записал и представил коллегам список важнейших задач, памятку на случай скверного исхода событий. В наступившие дни, мои друзья сверялись со списком и вычёркивали исполненные пункты.
1. Первый и Второй флот. Выход на позиции.
2. Третий флот. Бункеровка, вооружение.
3. Передислокация, Средиземное море.
4. Китай, диспозиция.
5. Слежка за вражескими крейсерами в заграничных водах.
6. Вооружить торговые суда.
7. Патрульные флотилии. Размещение.
Увольнительные.
Укомплектование.
35 дней без захода в порт.
8. Срочный резерв.
9. Старые броненосцы в Хамбер. Флотилия для Хамбера.
11. Береговая охрана.
12. Зенитные орудия в нефтехранилища.
13. Аэропланы в Ширнесс. Авиаматки и гидропланы.
14. Контршпионаж.
15. Склады, иные уязвимые объекты.
16. Ирландские корабли.
17. Диспозиция субмарин.
На следующее утро я подробно обсудил ситуацию с первым морским лордом. До времени, следовало выжидать. Флот находился в наилучшей, за последние три года, готовности.
Пробная мобилизация закончилась, мы распустили и отправили по домам всех запасных за исключением срочного резерва. Но Первый и Второй флоты до утра понедельника оставались в Портленде, в полной боевой готовности. В 7 часов утра, эскадрам Первого флота предстояло разойтись для разнообразных упражнений, а Второму флоту - возвратиться в порты постоянной дислокации и высадить на берег принятое на срок пробной мобилизации пополнение. Тем самым, до 7 утра понедельника, одно лишь петушиное слово, посланное антеннами Адмиралтейства на “Айрон Дюк” удержит наши главные силы в соединении. Если флагман не получит приказа до 7 утра, начнётся рассредоточение флотов. В течение первых двадцати четырёх часов от начала рассредоточения, мы можем повторно и за равное время собрать силы воедино, но при задержке приказа на сорок восемь часов (то есть, до утра среды), регулярные команды Второго флота начнут сходить на берег, артиллерийские и торпедные учебные части возобновят работу. Ещё сорок восемь часов промедления, утро пятницы, часть кораблей становится в доки на переоборудование, для ремонта, на прикол. Таким образом, в субботу утром, мы держали в руках полную силу флота и могли располагать ею ещё четыре дня, а то и больше.
Накануне (вечер пятницы), за обедом, я встретил господина Баллина. Он только что приехал из Германии. Мы оказались рядом; я поинтересовался его мнением о текущей ситуации. С первых же слов Баллина открылось, что он исполняет неприятную миссию. Положение, в понимании германца, было тягостным. “Я вспоминаю – сказал он – Бисмарка. За год до кончины, в разговоре со мной, старик предсказал, что причиной большой европейской войны станет какое-нибудь глупейшее происшествие на Балканах”. Это пророчество, по мнению Баллина, могло сбыться. Но если Австрия захочет покарать Сербию? Несколько лет назад, австрийцы могли сделать это без боязни, царь слишком опасался за свой трон, но теперь чувствует себя устойчиво, да и русский народ настроен решительно просербски. “Если Россия пойдёт на Австрию – ответил немец – мы должны будем вступиться, если Германия начнёт действовать, то начнёт и Франция, это неизбежно, но что будет делать Англия?”
Моё положение не позволяло особо распространяться. Я ответил, что мнение о непременном бездействии Британии совершенно ошибочно и правительство будет судить о событиях по мере их развития. “Предположим – сказал Баллин и тон его был очень серьёзен – что мы пойдём воевать с Россией и Францией; допустим, что мы разобьём Францию и не возьмём ничего из её европейских земель, ни вершка территории, лишь некоторые колонии - компенсацию военных расходов. Изменит ли это мнение Англии? Если мы загодя дадим гарантии?” Я повторил формулировки: мы наблюдаем за развитием событий, неверно думать, что Британия предпочтёт самоизоляцию при любом ходе дел.
Я доложил о разговоре Эдварду Грею – таков был порядок - и, в начале следующей недели, повторил доклад на заседании Кабинета. Наступила среда, и из Берлина пришло официальное предложение, точная копия речей Баллина: Германия не имеет территориальных притязаний к Франции и видит компенсации лишь в колониях. Мы немедленно отказали. Я не сомневаюсь, что Баллин приезжал разузнать о наших намерениях по личному заданию кайзера.
Герр Баллин оставил записки, в них нашлось место и для описанного выше эпизода. “Согласия с Францией и Англией – пишет посланник – мог легко добиться германский дипломат и умеренных способностей. Я не сомневаюсь, что обе страны могли сохранить мир и отвратить Россию от войны”. Редактор мемуаров приписал: “Лондон серьёзно обеспокоился австрийской нотой, и мы можем оценить меру заинтересованности Кабинета в мирном исходе по следующему примеру: Черчилль, почти рыдая, обратился к Баллину со словами: “’Дорогой друг, охраните нас от войны’”.
Я решил остаться при прежних планах и провести воскресенье с семьёй в Кромере. Мы посадили на телеграф специального оператора и обеспечили круглосуточную связь. В субботу, после полудня, пришло известие: Сербия приняла австрийский ультиматум. Я лёг спать с чувством облегчения. Мы предостаточно паниковали и в прошлом – эти записки тому подтверждение. Раз за разом наползали, раз за разом рассеивались тучи: переменчивые, бесформенные, грозовые. Долгое время нам удавалось удерживаться от войны. Сербия приняла ультиматум - чего ещё желать Австрии? Но пусть и война: не ограничится ли дело востоком Европы? Предположим, что Франция и Германия останутся в стороне от русско-австрийского спора. Что-то воспоследует, а потом наступит и наш черёд. Непременная конференция, работа Эдварда Грея над примирением: год назад, подобный механизм стал действенным средством решения балканских затруднений. Но что бы ни произошло – у нас есть флот, он сосредоточен и находится в превосходном состоянии. Вызова на бой, возможно, и не последует, но если случится – лучшего времени не придумать.
Я утешился размышлениями и безмятежно заснул. Ничто не потревожило покоя ночи.
В 9 утра я вызвал к телефону первого морского лорда. Он поделился слухами: Австрия не удовлетворена согласием Сербии с требованиями ультиматума. Иных новостей не было. Я попросил перезвонить мне в двенадцать, спустился на берег и затеял игру с детьми. Прилив оставил маленькие ручейки, мы строили запруды. Стоял прекрасный день. Северное море блестело и искрилось до самого горизонта. Что происходит там, за линией соединения моря и неба? Вдоль всего восточного побережья, от Кромарти до Дувра, за воротами-гаванями нашего острова, нашей крепости выстроились патрульные флотилии субмарин и эсминцев. Большие корабли Британии собрались в Канале и ждали, укрывшись от торпед за молами Портсмута. Я смотрел на водную гладь: там, далеко, на северо-востоке, Флот Открытого Моря покидал прибрежные воды Норвегии, эскадра за эскадрой.
В 12 часов я продолжил разговор с первым морским лордом. Он пересказал мне новости из разных столиц: ни одна из них не имела решающей важности, но обстановка явно накалялась. Я спросил Баттенберга: все ли резервисты распущены? Принц Луи подтвердил, что это так. Я решил вернуться в Лондон, сказал Баттенбергу, что буду к девяти, и поручил ему предпринимать всё необходимое до моего приезда.
Принц Луи встретил меня в Адмиралтействе. Положение зримо ухудшалось. Почти во всех столицах Европы поднялось сильное возбуждение, это явствовало из специальных выпусков воскресных газет. Баттенберг доложил, что после нашего последнего телефонного разговора отдал флоту приказ не расходиться. Прошло четыре месяца и мне пришлось составить письмо – согласие на отставку первого морского лорда. Я воспользовался случаем и отметил в документе памятное распоряжение Баттенберга. Именно он, преданный делу моряк, начал мобилизацию флота, отдал первый, исключительно важный приказ и я - в час величайшего несчастья и душевной скорби принца Луи - был счастлив публично в том свидетельствовать.
Я поехал к Грею: в то время, он арендовал мой дом, Экклстон Сквер, 33. С ним был лишь Уильям Тиррел из Форин офиса. Я сообщил, что флот остался в сборе и услышал, что ситуация очень тяжёлая. Грей сказал, что настоящая опасность наступит после большого торга, но ему категорически не нравятся исходные посылки этого дела. Будет ли полезным, не повредит ли публичное заявление о задержке с роспуском флота? Оба, Грей и Тиррел, горячо одобрили подобное сообщение: чем раньше, тем лучше, это может отрезвить Центральные державы и успокоить Европу. Я вернулся в Адмиралтейство, послал за первым морским лордом и, вместе с ним, набросал подобающее коммюнике.
На следующее утро во всех газетах появилось сообщение:
Приказ по ВМС Британии: Первый и Второй флоты не выходят на учения.
Сегодня, рано утром, глава Адмиралтейства передал нам следующее заявление:
Приказ Первому флоту, Портленд: ждать и не расходиться для учений. Всем кораблям Второго флота оставаться в портах базирования, в готовности пополнить команды до штатной численности.
Кабинет собрался в понедельник, на первое обсуждение ситуации в Европе; в дальнейшем, мы проводили такие заседания ежедневно или дважды в день. Надеюсь, что рано или поздно общество получит детальные отчёты о деятельности Кабинета в те дни. Честные, искренние мнения о способах сохранить мир или о методах ведения почти неизбежной войны не причинят никому стыда. Но мы подчинимся норме закона и, до срока, воздержимся от излишних подробностей.
Кабинет был преисполнен миролюбия. Большинство – не менее трёх четвертей министров - совершенно не желали ввязываться в европейскую драку и предлагали ждать, пока не атакуют саму Британию: последнее не казалось вероятным. Миролюбцы склонялись к следующим предположениям: во-первых, Австрия и Сербия не пойдут на вооружённый конфликт; во-вторых, если и пойдут, то Россия не вмешается; в-третьих, если и вмешается, то немцы не ударят по России; в-четвёртых, если немцы и ударят, то противостояние Франции и Германии не выльется в боевые столкновения. Они не верили, что Германия атакует Францию через Бельгию, а если и атакует – Бельгия будет энергично сопротивляться. Стоит помнить, что целую неделю Бельгия не просила помощи у держав-гарантов, но наоборот: явственно выказывала желание держаться особняком. Итак, на свет появились изложенные выше тезисы, шесть или семь вариантов будущего и только ход событий мог дать ответ на каждый из них. Лишь 3 августа король Бельгии обратился в Париж и Берлин за помощью, и только тогда образовалось подавляющее министерское большинство, Кабинет смог принять решение и Грей выступил в палате общин уже во второй половине дня.
В событиях тех дней, я играл очень простую партию. Первая задача: не вести флот за дипломатией. Гранд Флит должен был встать на военную стоянку до того, как Германия поймёт: будем мы воевать или нет и, соответственно, по возможности – до собственного решения Британии о вступлении в войну. Во-вторых, неустанно повторять, что если Германия и атакует Францию, то лишь через Бельгию, что немцы всесторонне приготовились именно к таким действиям, что им уже невероятно и невозможно менять стратегический план и искать иные пути атаки.
Эти две задачи я и исполнял, неизменно и неуклонно.
Каждый день, в одиннадцать утра, начинались долгие заседания Кабинета. Столицы Европы испускали потоки телеграмм. Грей всецело отдался непомерной работе, он преследовал две цели: (а) предотвратить войну и (б) на случай беды, не оставить Францию в одиночестве. Я восхищался работой главы внешнего ведомства, его хладнокровным мастерством в обращении с министрами. Форин офис и Кабинет сотрудничали и противодействовали. Грей должен был демонстрировать Германии британскую значимость и, вместе с тем, отвращать Францию и Россию от мысли, что Англия у них в кармане. Он должен был постоянно вести Кабинет за собой. Мы долго работали вместе; полагаю, что многолетнее чтение дипломатических телеграмм помогло мне разобраться в полемических методах и дискуссионных приёмах сэра Эдварда. Не будет проступком описать их здесь.
После паузы – полагаю, глубокого изучения и осмысления вопроса – Грей выделял в любом важном споре один или два пункта и отстаивал их, всевозможно и рьяно. Это были его опорные позиции, укреплённые деревеньки в чистом поле. Вокруг разгорался и затихал бой, но если к исходу дня Грей оставался в укреплённых пунктах, то оставался и победителем. Прочие аргументы взаимоуничтожались, и лишь его ключевые позиции оставались в целости. Он выбирал опорные точки во многих спорах, и, каждый раз, оставался неуязвим. Он всегда находил особо пригодные к обороне позиции. Грей был здравомыслящим и справедливым человеком. Мироощущение вига-патриота, британского джентльмена, питомца частного учебного заведения помогало держать удар, и если он держался, то держался и весь фронт, даже самые опасные участки.
В самом начале кризиса, Грей ухватился за план европейской конференции и предпринял всё возможное для её созыва. Он хотел собрать все великие державы за круглым столом, отстаивать мир и, при нужде, грозить британским оружием нарушителям спокойствия. Удача плана могла бы отвести войну. Одно лишь согласие держав на конференцию тотчас ослабило бы напряжённость, Берлин и Вена желали мира, и конференция стала бы для них способом легко выпутаться из чудовищной паутины, оплетавшей нас час за часом. Шли дипломатические сношения, манёвры, выдвигались трудно постигаемые предложения и контрпредложения, на сцену врывались возбужденные царь и кайзер, но это была лишь поверхность: под ней шевелилась пучина расчисленных военных соображений. Злосчастные народы приближались к бездне, зловещие механизмы войны пришли в самостоятельное движение и, в конечном счёте, увлекли нас за собой.
Вторым ключевым пунктом Грея стал Ла-Манш. При любом ходе событий, флот Германии не должен был спуститься по Каналу и атаковать порты Франции. Великобритания не могла этого допустить. Все, чей голос имел вес, признали это без оговорок и с самого начала заседаний Кабинета. К тому же, мы, в каком-то смысле, несли моральные обязательства перед Францией и должны были защитить Канал. Британия не заключила формальной сделки. Я уже писал, что мы пошли на сотрудничество с Францией после специального заявления: стороны не намерены связывать себя ничем, но лишь начнут консультации в случае угрозы. И вместе с тем, факт остался фактом: флот Франции в полном составе расположился в Средиземном море. Северное и атлантическое побережье страны защищали лишь несколько французских крейсеров и флотилий. Мы, со своей стороны, перевели все линейные корабли в домашние воды, и охраняли интересы Англии в Средиземноморье одними крейсерами и линейными крейсерами. Британская передислокация прошла одновременно с французской, но не по причине и не в равной доле с последней. Франция перевела суда по своему усмотрению, без нашего участия. Мы воспользовались обстановкой и усилили линию баталии в домашних водах. Слова - словами, мы могли сколько угодно говорить о свободе наших рук, но стало бы допустимым и достойным в решительный момент остаться в стороне и наблюдать, как немецкие дредноуты бомбардируют беззащитные берега Франции под самым носом и дулами орудий главных морских сил Британии?
С самого начала дебатов о войне, я был уверен, что Германия желает любым способом удержать нас в стороне от схватки, от участия в первых сражениях на суше: так оно и оказалось. Мы не могли допустить краха Франции под германским ударом: это вопрос безопасности и независимости Британии – так я считал тогда, так полагаю и поныне. Я не сомневался, что Германия пойдёт на Францию через Бельгию и, с самого начала кризиса, обратился к нашим гарантиям Брюсселю. В то время, я не питал особых чувств к Бельгии и не ожидал от неё серьёзного отпора. Я полагал, и лорд Китченер согласился со мной (беседа состоялась за обедом в четверг, 28 числа), в том, что Бельгия смирится после формального протеста. Возможно, что понадобятся несколько выстрелов у Льежа и Намюра, но затем головы насельников несчастной страны склонятся перед неодолимой силой. Мы не исключали, что Брюссель втайне сговорился с германцами о свободном проходе немецких войск через бельгийские земли. Не этим ли объясняются обширные военные работы Германии у бельгийской границы: огромные военные лагеря, многие мили подъездных путей, разветвлённые рельсовые дороги? Возможно ли для немецкой дотошности пренебречь столь важной для дела позицией Бельгии?
Но в воскресенье и понедельник произошли удивительные, неожиданные события.
Я видел в Бельгии нашу соперницу в Конго, иных местах и образ страны последних дней правления Леопольда заслонил от меня героическую нацию времени короля Альберта. Но что бы ни случилось с Бельгией, речь шла о жизни и смерти Франции: я был полностью уверен в относительной слабости французских армий и крах Франции оставлял нас наедине с ликующей Германией. Прошлые беды повернули французов к миролюбию и осторожности, образ правления был совершенно демократический, немцы отсекли от страны две важные провинции, а теперь готовили окончательный, разящий удар преобладающей и смертоносной силы. Никто, кроме Британии не мог восстановить мирового равновесия и защитить справедливость. Что бы ни произошло, мы должны были встать рядом и сделать это ко времени. Неделей позже, каждый британец сострадал Бельгии, на призывные пункты, спасать маленькую, несчастную страну, заспешили рабочие люди: штатские граждане Англии с кровью непокорённых людей в жилах. Но это случилось через неделю, а пока никто и не думал о Бельгии, лишь о Франции. Но правительство никогда не усомнилось в обязательствах перед Брюсселем - гарантии, долг чести; таковы были и мои убеждения.
Подумаем над альтернативой: мог ли Грей на ранней стадии кризиса действовать более решительно и предотвратить войну? Прежде всего, зададимся вопросом: на какой “ранней стадии”? Предположим, что после Агадира или германских морских новелл, хладнокровный министр иностранных дел самым официальным образом предлагает Франции и России военный союз. Тем самым, Британия берёт на себя определённые обязательства и должна собрать армию, построить вооружённые силы, соответствующие нашей роли и нашему положению в мировых делах. Допустим, что мы, в едином государственном усилии, занялись военным строительством – отсрочилась или ускорилась бы война? Кто может дать ответ? И был ли шанс на единое государственное усилие? Кабинет тех дней отверг бы подобное, палата общин не поддержала бы. Министру иностранных дел оставалась лишь отставка. Проводимая им политика была бы осуждена и, возможно, решительно отринута, а это, в свою очередь означало бы абсолютное вето на все неформальные приготовления и необязывающие переговоры, то есть запрет на те способы, которыми - на деле – была создана оборонительная мощь тройственной Антанты. Паралич Британии, одиночество Франции, сильнейшее преобладание и скорый рост германской силы - вот результаты вышеописанных, гипотетических действий сэра Эдварда Грея в 1912 году.
Теперь предположим, что после австрийского ультиматума, министр иностранных дел предлагает Кабинету объявить войну Германии, если последняя атакует Францию или войдёт в Бельгию.
И Кабинет соглашается? Я в это не верю. Допустим, что в понедельник Грей не молчит, но заявляет: если Германия нападает на Францию или Бельгию, Англия начинает войну. Удалось бы ему своевременно остановить катастрофу? Вопрос спорный. Оглядываясь из сегодняшнего времени, можно предположить, что нет: теперь мы знаем, что происходило в те дни в Берлине, Германия не могла повернуть, её влёкла инерция прежнего движения. Британия удержала флот в сборе, и немцы имели перед глазами заявление Адмиралтейства - негромкое, но, по меньшей мере, нешуточное предостережение. Германский император впечатлился и, как только вернулся в Берлин, принялся решительно вразумлять Австрию. Он прилагал к тому самые энергические усилия, начиная с понедельника - дня нашего заявления, а умиротворение Австрии предотвратило бы войну. Но события оказались неподвластны кайзеру, он не устоял против пагубных настроений. Впрочем, я полностью уверен в расколе кабинета после гипотетического ультиматума сэра Эдварда и, равным образом, не сомневаюсь: ещё до среды – в крайнем случае, до четверга - палата общин отреклась бы от обещаний министра иностранных дел. Лишь действия, но не намерения немцев могли повернуть британский народ к войне. В надежде опередить Германию мы привели бы страну к расколу; действуя осторожно, мы вошли в войну едиными. А после среды или четверга, когда Британия могла говорить твёрдо, было уже поздно: время слов безвозвратно прошло.
Истина в том, что Антанта с Францией и начатые в 1906 году переговоры, военные и морские, вовлекли нас в союз с обязательствами, но без выгод. Открытые и искренние с самого начала союзнические отношения могли бы охладить германские головы или, по меньшей мере, изменить военные расчёты в нашу пользу. Теперь же, мы остались при моральных обязательствах и при своих, совпадающих с обязательствами, интересах, но всё это было несформулированно, нечётко, двусмысленно и не производило на Германию должного впечатления. Более того: мы потеряли неоспоримое право удержать партнёра, на случай, если бы Францией овладели воинственные настроения. Предположим, что война начинается с французской провокации и Англия остаётся в стороне: на нас падает обвинение в пренебрежении союзническим долгом, а на совесть ложится мучительное сознание: нейтралитет был опрадан, но привёл Францию к поражению, а Британию - к огромной опасности.
На деле, Францию не пришлось удерживать. Заявим, как того требует справедливость, о безупречном поведении французского правительства в ужасных обстоятельствах предвоенного времени. Париж немедленно принимал каждое, способное сохранить мир, предложение. Французы, в ущерб собственной безопасности, воздерживались от любого провокативного действия: Германия собирала силы, а Франция отвела войска прикрытия в глубину страны и отложила мобилизацию до самого последнего момента.
Франция шла на уступки до прямого требования Берлина: разорвать союзный договор и бросить Россию; сегодня нам известно, что и это условие не было последним, следом шёл ультиматум: Франция должна предоставить немцам залог своего нейтралитета - согласиться на немецкую оккупацию Туля и Вердена. У Парижа не осталось выбора. Бесчестие не помогало, трусость не спасала. Немцы твёрдо решили разбить Францию и сделать это немедленно, в первую очередь, кто бы ни подал повод к войне. Германским военным начальникам не терпелось подать сигнал к атаке, они ждали случая и были уверены в результате. Было бы тщетно просить пощады. Франция не попросила.
Чем больше я раздумываю над событиями тех дней, тем глубже убеждаюсь: мы, да и любые министры на нашем месте, не имели выбора; наши действия небезупречны, но всякий иной курс вызывает куда как большие возражения.
В понедельник, я выслушал дискуссии в Кабинете, изучил телеграммы и, тем же вечером, разослал всем командующим флотами совершенно секретное предупреждение:
27 июля 1914 года
Это не тревожная телеграмма, но политическая ситуация в Европе делает отнюдь не невозможной войну между Антантой и Тройственным союзом. Вверенные вам корабли Его Величества должны быть подготовлены к возможному, скрытому подходу сил неприятеля. Это лишь меры предосторожности. Никого сверх необходимости не информировать. Соблюдать строжайшую секретность.
Во вторник утром, я послал первому морскому лорду памятную записку и Баттенберг ответил в тот же день, пометками на полях:
28 июля, 1914 года.
|
1. Полагаю, что тральщики должны быть скрытно собраны в удобном месте, к услугам линейного флота, буде двинется. |
Пойдут на север с флотом. |
|
2. Представьте мне краткий отчёт о положении с углем, что предполагаете делать. |
Сделано. |
|
3. Полагаю, что теперь “Файрдрейк” и “Лурчер” соединятся с надлежащей флотилией. |
Да. |
|
4. Все корабли, занятые у берегов Ирландии, подлежат мобилизации и, после тревожной телеграммы, без промедления идут к местам дислокации. |
Отозваны. |
|
5. Крайне важно полностью отмобилизовать “Трайэмф” и подготовить корабль, вместе с доступными эсминцами, к сближению (соединению) с нашим китайским флагманом. Это, без сомнения, возможно, если судить по позиции тяжёлых германских крейсеров в китайских водах. Прошу изучить обстановку и доложить о возможных затруднениях с броненосцем. Нам необходимо обсудить вопрос и найти наилучшее решение до выхода “Трайэмфа”. Китайская эскадра должна собраться вместе сразу же после тревожной телеграммы и до начала основного действия. Без “Трайэмфа” наше преимущество мало, любые подкрепления с иных стоянок подойдут не скоро. |
Будет исполнено, как только Форин офис даст согласие.
Должна немедленно собраться в Гонконге. |
|
6. “Гебен” {2} стоит в Пуле: надо ли выслать “Нью Зиленд” в Средиземное море? |
Совещание решило, что нет. |
|
7. Вчера, после совещания у премьер-министра, мне и начальнику Имперского генерального штаба вменили в персональную обязанность охрану складов и нефтяных запасов от злонамеренных лиц и воздушных атак. Меры приняты. Прилагаю письмо главы Имперского генерального штаба и мой ответ. Вам надлежит связаться с начальником оперативного отдела, получить полную, детальную информацию о действиях военного ведомства и, если что-то упущено, подготовить необходимые претензии. |
Решено с главой Имперского генерального штаба лично. |
|
8. Аэропланы: вчера их собрали в окрестностях эстуария Темзы, запросите у начальника авиадивизиона рапорт с точным расположением аппаратов; затем убедитесь, что авиаторы и военные полностью и в равной степени осведомлены о системе противовоздушной обороны. Крайне важно избежать несчастных случаев. |
Сделано. |
|
У.С.Ч. |
Л.Б. |
Адмиралтейство разослало официальную “тревожную телеграмму” в среду, 29 июля. В тот же день, Кабинет уполномочил меня принять превентивные меры предосторожности. В работу включились Оттли, Ханки и весь Комитет имперской обороны. Публика изумилась при виде всеобъемлющих и доскональных мероприятий. Мы очистили порты, выставили охранения у мостов, на пароходы поднимались досмотрщики, берега патрулировались.
Программа подготовки к войне предусматривала порядок действий с кораблями в постройке. В 1912 году мы разработали универсальный метод на основе правила: в первые три месяца войны, Адмиралтейство употребляет все силы к достройке кораблей со временем предполагаемой готовности через шесть месяцев; и несколько откладывает работы над кораблями с большим, нежели полгода, сроком до завершения постройкой. Действуя таким образом, мы могли получить максимально возможное превосходство в первые месяцы войны, выиграть время для анализа текущих боевых действий и осмысления дальнейших обстоятельств. Разумеется, что план покрывал и суда, заказанные в Британии иностранными государствами. Два линейных корабля строились для Турции, три лидера флотилий для Чили, четыре эсминца для Греции, три монитора для Бразилии. Были и иные важные единицы с не очень долгим сроком завершения: линкоры для Чили и Бразилии, крейсер для Нидерландов. Нам было очень важно оставить за Британией турецкие линкоры. Непозволительное расточительство: лишиться двух великолепных кораблей, имея преимущество лишь в семь дредноутов. И уж совсем непозволительно отдать их в дурные руки и, возможно, увидеть во вражеских рядах. Дальнейшие события показали, что турки – передай мы им корабли – могли сформировать вместе с “Гебеном” отряд, для присмотра за которым понадобилось бы не менее четырёх британских линейных кораблей или линейных крейсеров. Тем самым, преимущество британского флота уменьшалось вдвое вместо того, чтобы увеличиться на два корабля. Один из турецких линкоров (“Решадие”) строился Армстронгом на реке Тайн и, к началу кризиса, был фактически завершён. На реке, в ожидании заказанного броненосца, стоял пароход с турецкой командой в 500 человек. Поднявшись на борт, турки могли бы очистить корабль от работников Армстронга, поднять свой флаг и создать исключительно сложную дипломатическую ситуацию.
Я решил не рисковать и, 31 июля, письменно распорядился выделить достаточный военный отряд, разместить его на линкоре и, ни при каких обстоятельствах, турок на борт не пускать. Это возымело далеко идущие последствия; я расскажу о них позже.
Интересно посмотреть на наши военные мероприятия глазами германской официальной истории.
28 июля, в 6:30 в Берлине получили следующую телеграмму от германского морского атташе:
Адмиралтейство не публикует сведений о передвижении кораблей. 2-й флот остаётся при полных командах. Училища в морских базах закрыты, готовится отзыв личного состава из отпусков. По неподтверждённым данным, 1-й флот остаётся в Портленде, одна флотилия субмарин покинула Портсмут. Можно предположить, что Адмиралтейство скрытно готовит мобилизацию.
Позднее, в тот же день, атташе телеграфирует:
Как уже сообщалось, британский флот готовится к любому развитию событий. В общих чертах, настоящее положение таково: 1-й флот собран в Портленде. Линейный корабль “Беллерофон” шёл к Гибралтару для ремонта, но получил приказ вернуться. Корабли 2-го флота на базах, полностью укомплектованы. Училища на берегу не возобновили работу. Корабли 2-го и 3-го флотов загружены углем, боеприпасами, снаряжением и стоят на своих базах. Только что завершилось обучение резервистов и 3-й флот может быть укомплектован более или менее обученным персоналом быстрее обычного: за 48 часов, по сообщению “Таймс”. Патрульные флотилии, эсминцы, субмарины либо на базах, либо на пути к базам. Отпусков не предоставляется, офицеры и матросы отозваны из увольнений.
На военно-морских базах и верфях обстановка усиленной активности, приняты дополнительные меры предосторожности, все судоремонтные заведения, склады, нефтяные резервуары, и т.п. взяты под охрану. Ускорен ремонт кораблей. Повсеместно вводятся ночные смены.
Пресса сообщает о выходе средиземноморской эскадры из Александрии; говорят, что она будет находиться на Мальте.
Всем судам и эскадрам приказано быть в готовности к выходу.
Внешне сохраняется полное спокойствие, тревожные сообщения с флота не вызывают волнений.
Адмиралтейство со вчерашнего дня прекратило обычные ежедневные сообщения о перемещениях кораблей…
Указанные приготовления проведены по собственной инициативе Адмиралтейства. Результат таков, как если бы были отданы приказы.
Германский морской атташе изрядно информирован. Я уже упоминал, как тремя годами ранее, в бытность министром внутренних дел, подписал общий ордер на перлюстрацию писем некоторых персон и, как в наших морских портах, открылась регулярная сеть младших агентов, в большинстве своём англичан, продавшихся немцам. Тогда их не арестовали: освободившееся место могли бы занять иные, неизвестные нам персоны. Мы сочли за благо оставить на свободе выявленную агентуру. Послания аккуратно переправлялись адресату и мы, все эти годы, постоянно знакомились с содержанием оплаченных Берлином донесений и совершенно точно знали, как ухватить доносителей в нужный момент. Правительство Германии, беспрепятственно и до поры, знакомилось с британскими морскими мероприятиями и видело, насколько предусмотрительно Адмиралтейство. Мы пошли на это, желая довести до германцев нешуточную озабоченность положением дел, хотя Берлин и не должен был знать некоторые детали. Но пришло время опустить занавес. Мы перестали переправлять депеши, а через несколько дней, по моему сигналу, министр внутренних дел усадил за решётку всю шпионскую мелочь, людишек, продававших родную страну за горсточку фунтов в месяц. Германцам пришлось пуститься в затруднительные импровизации и искать новых агентов.
Осталось рассказать о самом важном. Уже 28 июля я понял, что пора выдвигать флот на военную стоянку - выйти разом, в тайне и идти на север, пока все власти Германии, морские и военные, остаются при величайшем желании не входить с нами в контры. Своевременный, ранний выход позволял флоту идти через Па-де-Кале и Северное море, вместо окольного пути по Ирландскому каналу и вокруг Шотландии. Наш остров не оставался без морского прикрытия ни на день. Более того, мы экономили время и топливо.
Итак, в среду, около 10 часов утра, я предложил морским лордам и начальнику штаба начать дело и нашёл в них безоговорочное одобрение. Мы решили, что флот покинет Портленд утром 29 июля, с расчётом пройти Па-де-Кале в тёмное время; что идти надо на высокой скорости, без огней и, с величайшими предосторожностями, проследовать в Скапа-Флоу. Я поостерёгся вынести решение на заседание Кабинета: министры могли ошибиться и посчитать акцию провокативной, вредной для мирного урегулирования. Было бы странным делом обсуждать в Кабинете движение флота Британии, в водах Британии, между портами Британии. Я предупредил лишь премьер-министра и получил от него незамедлительное согласие. Адмиралтейство послало соответствующие приказы Джорджу Кэллагану; по их получении, он должен был вверить флот своему заместителю и направиться к месту назначения по суше, через Лондон, для консультаций с нами.
Адмиралтейство командующему Флотом Канала.
28 июля 1914 года. Отправлено в 5 пополудни.
Завтра, в среду, Первый флот выходит из Портленда в Скапа-Флоу. Место назначения можно открыть лишь адмиралам, коммодорам, командирам кораблей. Вы нужны в Адмиралтействе; передайте командование вице-адмиралу 2-й линейной эскадры. Из Портленда держать курс на юг; затем, на середине Канала, повернуть на на Па-де-Кале. Эскадры идут проливом на север, без огней, ночью, обходя мелководья. “Агамемнон” остаётся в Портленде; там состоится сбор Второго флота.
Вообразим, как огромный флот в окружении крейсеров и флотилий медленно выползает из гавани Портленда, эскадра за эскадрой, множество гигантских башен из стали; представим себе, как они держат путь по искрящемуся водному полю, в утренней дымке, подобно гигантам, погруженным в нелёгкие думы. Они идут в ночи: колонна военных кораблей восемнадцати миль в длину, спешит в кромешной тьме по узкому проливу, чтобы встать мощной заставой в широких северных водах.
Мы не думали, что расчётливые германские адмиралы найдут повод, случай, используют оплошность, что они осведомлены о наших действиях и имеют довольно времени для устройства засады из субмарин или для установки мин. Но наступил четверг; утром, 30 июля, мы собрались на ежедневное рабочее совещание, заслушали рапорт с флагмана и обменялись торжествующими взглядами. Флот благополучно достиг середины Северного моря. {3}
Германский посол, не теряя времени, пришёл в Форин офис с запросом о перемещении флота и – как говорит официальная немецкая история – отправил в Берлин ответ Грея. Германское правительство получило его вечером 30 числа:
Движение флота ни в какой степени не носит агрессивного характера и флот не приблизится к германским водам.
“Несмотря на заявление Грея, - продолжает германский историк – Британия фактически закончила стратегическое сосредоточение флота с переводом его в порты Шотландии”. Это правда. Мы стояли на позиции, владели обстановкой, и, что бы ни случилось, отнять у нас преимущественное положение было непросто. Кошмар внезапной атаки торпедами, с объявлением или до объявления войны рассеялся полностью и навсегда. Мы выиграли не менее десяти дней. Война могла начаться, но теперь никто не знал, где искать британский флот. Могучий военный организм скрылся в штормах и туманах, его неведомые пути проходили среди бескрайних вод, к северу от наших островов, он был невидим, но появлялся в нужный момент, по сигналу из стен Адмиралтейства. Флот короля вышел в море.
Глава 8.
Мобилизация флота.
31 июля – 4 августа.
Кабинет соглашался с каждой телеграммой Грея и одобрял его способы борьбы с кризисом. Но большинство правительства категорически отвергало одну лишь мысль о вооружённом вмешательстве в конфликт, труды сэра Эдварда пропали даром и он не смог предотвратить европейскую войну. Тянулись ужасные дни, канун уже неизбежного взрыва; казалось, что быстро приближается и конец британского государственного организма: он долго правил страной, но сейчас ему было худо. В ту неделю я жил одной службой, виделся только с коллегами по Кабинету и Адмиралтейству, мои прогулки ограничились конногвардейским плацем - я ходил по нему от Адмиралтейства до Даунинг-стрит и обратно. Шли телеграммы, тьма над Европой сгущалась, каждое заседание правительство добавляло к растущему напряжению, я манипулировал вверенными мне рычагами управления и постепенно приводил морские дела в состояние полной готовности. Мы принимали разнообразные меры: дорогостоящие, алармистские и если бы мир удалось сохранить, либеральная палата общин принялась бы судить меня – предлагаю читателю постоянно помнить об этом. Оказавшись в безопасности, почтенное собрание сочло бы участие Британии в континентальной борьбе преступным безумием. К тому же, я не хотел без нужды досаждать Кабинету чисто техническими вопросами и, в результате, взял на себя личную ответственность за множество дел – необычную, чреватую осуждением, но дело того требовало. Помимо морских забот, я пристально наблюдал за распадом государственного механизма. Судя по отчётам и письмам парламентариев, палата пребывала в полном раздрае.
В четверг вечером, я связался с лидерами юнионистов. Посредником стал мистер Ф.Е. Смит {1}; я рассказал ему об ухудшении европейской ситуации, о повсеместных на Континенте военных приготовлениях, подчеркнул, что Кабинет ещё не принял решения, сослался на письма от одного или двух влиятельных юнионистов - они яростно отвергали наше участие в континентальной войне - и попросил разъяснений: какова позиция моего собеседника и его друзей в этом, чрезвычайно важном деле?
Смит ответил за себя, немедленно и твёрдо: оказать помощь Франции и Бельгии. Эдвард Карсон и другие лидеры юнионистов собрались в Варгрейве, в доме Эдварда Гулдинга, посоветовались с Бонаром Лоу и выслали мне письменное согласие с позицией посредника. На следующее же утро (в субботу) я передал документ Асквиту.
Я потребовал у Кабинета немедленно призвать флотских резервистов и завершить морские приготовления: в Германии шла мобилизация флота, отстать было невозможно. Министров было нельзя было обвинить в некомпетентности, они разбирались в вопросах организации флота и, после острой дискуссии, сочли призыв излишним для нашей безопасности: мобилизация, по мнению правительства, затрагивала лишь старые корабли, в то время, как главная часть британских морских сил располагалась на военной стоянке в полной готовности к бою. Я ответил, что так и есть, но корабли Третьего флота - в особенности старые крейсеры – нужны: их использование предусмотрено военными планами. Но добиться согласия не удалось.
Субботним вечером, в одиночестве, я обедал в Адмиралтействе. Зарубежные телеграммы шли одна за другой, в красных портфелях со специальной табличкой: “Подкомитет” – это означало предмобилизационный период. Портфели поступали непрерывно, и через час чтения мне представилось, что шанс к миру остаётся. Австрия согласилась на конференцию, между царём и кайзером курсировали доверенные лица. Я читал телеграммы; казалось, что Эдвард Грей может преуспеть и спасти положение в самую последнюю минуту. До настоящего момента, великие державы не обменялись ни одним выстрелом. Не выйдет ли так, что отмобилизованные армии и флоты простоят на месте, не входя в контакт, без борьбы и, через некоторое время будут распущены?
Эта мысль совершенно овладела мной, когда пришёл очередной портфель из Форин офиса. Я открыл его и прочитал: “Германия объявила войну России”. Всего лишь четыре слова, ничего больше. Я пересёк конногвардейский плац, открыл садовую калитку и вошёл в дом номер 10 по Даунинг-стрит. Премьер был наверху, в гостиной; с ним был Грей, Хэлдейн, лорд Креве и, возможно, кто-то ещё из министров. Я поднялся к ним и объявил, что, вопреки решению Кабинета, намереваюсь немедленно мобилизовать флот и готов ответить за это лично, на завтрашнем, утреннем заседании правительства. Асквит был связан положением главы Кабинета и не сказал ничего, но я прочёл в его взгляде полное удовлетворение. По пути к выходу, на лестнице, сэр Эдвард сказал мне: “Вы должны знать: я только что сделал очень важную вещь - сообщил Камбону, что мы не позволим германскому флоту войти в Канал”. Я вернулся в Адмиралтейство и немедленно отдал приказ о мобилизации. У нас не было законного права призывать резервистов: Кабинет отказал и монарх, соответственно, не мог подписать указ, но мы ничуть не сомневались: моряки готовы идти на призывные пункты.
Кабинет одобрил мобилизацию воскресным утром. Королевская декларация вышла часом позже.
Пришла пора другого решения, мучительного, но необходимого. В своё время, мы продлили командование сэра Джорджа Кэллагана флотом метрополии на год; срок истекал 1 октября. Был объявлен и преемник: сэр Джон Джеллико. Дополнительно, мы указали, что в случае войны Джеллико становится заместителем главнокомандующего. 30 августа, я и первый морской лорд провели совещание с Кэллаганом: он держал путь на север, к флоту, через Лондон и, после встречи, решили, что в случае войны немедленно назначим Джеллико главнокомандующим. Мы сомневались, что здоровье и силы Джорджа Кэллагана выдержат непомерную нагрузку и не могли руководствоваться уважением к тому или иному лицу в час гибели Европы. Джон Джеллико отбыл из Лондона с запечатанными инструкциями: сломанная печать вверяла ему флот Британии. Ночью, 2 августа мы сочли войну неизбежной и передали по телеграфу решение Адмиралтейства обоим адмиралам. Естественно, что для сэра Джорджа стало горчайшим несчастьем сложить полномочия в такой момент; протесты Кэллагана были повторены всеми подчинёнными ему адмиралами и самим Джоном Джеллико. Помимо прочего, смена командования в критической ситуации была рискованным делом. Но мы сочли это верным и действовали без промедления. Я телеграфировал сэру Джону: ”Ваши чувства делают вам честь, мы их понимаем. Но решение принято как того требует наш долг. Беритесь за великое дело с бодростью и надеждой. Мы уверены в успехе”. Джеллико принял командование вечером 3 августа и, почти немедленно, получил приказ Адмиралтейства - выйти в море на рассвете следующего же дня.
В воскресенье, Кабинет заседал целый день, почти без перерыва; к полудню казалось, что большинство министров склоняется к отставке. Было мучением наблюдать страдания и страх многих и талантливых коллег. Но что можно было сделать? В перерыве на ланч я увиделся с Бальфуром – в критические моменты он держался несокрушимо – и узнал, что лидеры юнионистов официально и письменно уверили премьер-министра в безусловной поддержке.
Я вернулся в Адмиралтейство. Мы телеграфировали главнокомандующему:
Сегодня, 2 августа, в 2:20 послам Германии и Франции была передана нота следующего содержания [Начало ноты] Правительство Британии не позволит кораблям Германии проходить Английским каналом или по Северному морю с намерением атаковать берега или суда Франции [конец ноты].
Будьте готовы отразить внезапное нападение.
Час от часу события формировали мнения. Ко времени утреннего, воскресного заседания Кабинета германские войска вторглись в Великое герцогство Люксембургское. К вечеру Германия предъявила ультиматум Бельгии. Следующий день принёс обращение короля Бельгии к державам-гарантам: исполнить нерушимые договорные обязательства и защитить нейтралитет страны. Последнее решило дело. К понедельнику, большинство коллег мистера Асквита смотрели на войну, как на неизбежность и дискуссия возобновилась в совершенно ином духе, хотя и было понятно, что без многих отставок не обойдётся.
Утром, в понедельник Эдвард Грей добился от преобладающего большинства министров одобрения основных пунктов и общей направленности своего обращения к парламенту – он выступил перед депутатами в тот же день, после полудня. Правительство дало официальную директиву: начать мобилизацию флота – к тому времени уже завершённую - и немедленно мобилизовать армию. Кабинет не решился предъявить Берлину ультиматум или объявить Германии войну. Министры были совсем не готовы отправить войска во Францию. Столь серьёзные дела никогда не затевал ни один Кабинет. Это был долг премьера, и лишь ход событий мог подвигнуть его к подобным шагам. Мы направились в палату общин выслушать заявление Эдварда Грея. Я не знал, кто из коллег подал в отставку, и кто войдёт в правительство военного времени. Собрание волновалось, но царил решительный настрой, и было невозможно обмануться в направлении умов. Грей выдержал речь в очень сдержанном тоне. Он ушёл от возможных в будущем упрёков, заявив палате, что Германия склонна пойти навстречу Британии и не посылать корабли в Канал. Докладчик выстроил цепь аргументов, доводы следовали один за другим, похоронной процессией; правота Грея нашла в палате весомый отклик. К концу выступления, общины всецело встали на сторону главы Форин офиса. Сэр Эдвард, как и я, не задержался в собрании. Мы вышли, и я спросил Грея: “Что теперь?” “Теперь – ответил министр – ультиматум: прекратить вторжение в Бельгию. Срок 24 часа”.
Некоторые министры цеплялись за надежду: Германия примет английский ультиматум и остановит бросок армий по Бельгии. С тем же успехом можно было обратить вспять движение горного обвала или остановить на бегу тяжёлый корабль. Движение началось, лавина шла вниз. Германия воевала с Россией и Францией. Через 24 часа в войну неизбежно вступала и британская империя.
Кабинет напряжённо заседал, но время разговоров подходило к концу и все думали о будущих, великих дебатах. Нам предстояло убедить парламент, нацию, доминионы. Я ни на мгновение не сомневался, что случай хорош, аргументы подавляющие, что нам ответят взаимностью. Но мы стояли перед сложнейшей политической задачей. Я воображал переполненную палату общин, но не только: перед моим мысленным взором вставали гигантские массы граждан наших земель, они требовали полного и быстрого разъяснения: в какой ад мы собираемся вести людей их же именем? Но тревоги вскоре рассеялись. Двери открылись, министры вышли из залы совета на свежий воздух, и нашли британцев в боевом порыве, в мужественном настроении героических предшественников - империя поднялась к оружию.
Во всех найдёте возбужденный взгляд,
Походку бодрую. Друзья к друзьям спешат.
Оставлены обиды и долги,
Целуются заклятые враги.{2}.
Между тем, в Средиземноморье происходили события особого, драматического, и – как мы теперь знаем – фатального значения. Мы видели главное, наиважнейшее дело грядущей войны в боевом столкновении двух армий – Франции и Германии. Нам было известно, что Франция рассчитывает выставить на передовую целый армейский корпус отборного войска из Северной Африки, что каждый солдат у французов на счету. Нас известили, что воинские транспорта пойдут через Средиземное море; суда пойдут по мере погрузки под общей защитой флота Франции, но без индивидуального эскорта, не в защищённых конвоях. Французский генштаб вычислил, что при любом обороте дел большая часть солдат доживёт до места выгрузки. Корабли Франции расположились между маршрутом транспортов и австрийским флотом: это обеспечивало неплохой залог успеха. Но в Средиземном море находился один быстроходный корабль и ни один из французских не мог соперничать с ним в скорости. Это был “Гебен”. Лишь три британских линейных крейсера в Средиземном море имели сравнимый с “Гебеном” ход. “Гебен” мог свободно выбрать любую точку на фронте в три или четыре сотни миль, лёгко обойти французские линейные эскадры, опередить или просто очистить море от вражеских крейсеров, ворваться на маршрут транспортов и топить набитые солдатами суда, одно за другим. В те дни я думал, что, возможно, именно с этой целью он и послан в Средиземноморье. Уже 28 июля, я предложил первому морскому лорду отрядить дополнительный линейный крейсер, “Нью Зиленд”, в подкрепление нашей эскадре - как предосторожность, для защиты перевозок. Несколько дней спустя события приняли крутой оборот и командующий французским флотом, адмирал Буэ де Лапейрер, принял систему конвоев, а 4 августа мудро отсрочил погрузку войск до организации подобающего эскорта.
Но Адмиралтейство не уведомили об изменении плана.
30 июля я затребовал боевые приказы средиземноморскому командованию и подробно обсудил их с первым морским лордом. Приказы были разработаны в августе 1913 года с расчётом объять разнообразные политические обстоятельства, как-то: Британия в одиночку воюет с Германией, с Германией и Австрией, с Германией, Австрией и Италией, Британия и Франция объединяются против каждого из указанных противников или любой их комбинации. В каждом случае предписывалось действовать особенно. Вкратце, если Британия оставалась наедине с Тройственным союзом, надлежало временно покинуть Средиземное море и собраться в Гибралтаре. Во всех иных комбинациях, местом концентрации становилась Мальта, а при союзных французах флоты объединялись для генерального сражения. Мы решили предоставить командующему средиземноморскими силами более отчётливую информацию и дать менее обширные указания.
Адмиралтейство командующему Средиземноморским флотом.
30 июля 1914
Сегодня кажется возможным, что в случае войны с участием Англии и Франции Италия сохранит нейтралитет, а Грецию можно будет привлечь к союзу. Испания останется дружественной - возможно, что и союзной нам страной. Но пока намерения Италии не совсем ясны, весьма важно не входить в серьёзные дела с флотом Австрии. Ваша первая задача – помочь французам с переправой африканской армии, прикрыть транспорты и, при возможности, препятствовать отдельным быстроходным кораблям Германии, в особенности “Гебену”: он может помешать перевозке войск. В нужный момент, после нашей телеграммы, вы свяжетесь с французским адмиралом. Воздерживайтесь от боя с превосходящими силами иначе, чем вместе с французами. Скорость вашей эскадры позволит вам выбрать выгодный момент для боя. Экономьте силы. Со временем, мы надеемся выслать в Средиземное море подкрепление.
Мы с первым морским лордом, отдали процитированные распоряжения в полном единодушии. Инструкции наставляли командующего в общем руководстве кампанией. Мы предупредили его против преждевременных стычек с флотом Австрии – действуя в одиночку, он мог выставить против австрийских дредноутов одни лишь крейсера и линейные крейсера. Мы приказали Милну помочь французам с переправой войск из Африки и указали, как это делать: “прикрыть транспорты и, при возможности, препятствовать отдельным быстроходным кораблям Германии, в особенности “Гебену”. Мы выразили суть наших намерений настолько недвусмысленно, насколько это вообще можно сделать при помощи английского языка.
Сэр Беркли Милн ответил на директиву 31 июля: он будет держать силы вместе, готов помочь Франции в перевозке войск, и, тем самым, вынужден оставить британскую торговлю в восточном Средиземноморье без помощи. Милн ожидал разрешения на встречу с французским адмиралом. Я дал разрешение лишь 2 августа, в 7:06 пополудни, телеграммой всем командующим морскими силами:
Ситуация чрезвычайная. Будьте готовы к внезапным атакам. Можете войти в контакт со старшим офицером французского флота в месте вашего расположения и оговорить совместные действия на случай, если Великобритания выступит против Германии в союзе с Францией.
В тот же день мы, с первым морским лордом, отправили Милну сообщение:
За “Гебеном” должны неотступно следовать два линейных крейсера. Подходы к Адриатическому морю караулить крейсерами и эсминцами. Вы сами остаётесь у Мальты. Скорее всего, Италия останется нейтральной, но полной уверенности нет.
3 августа, в 12:50 после полуночи, я подчеркнул важность “Гебена” среди прочих целей очередной телеграммой Милну:
Вы должны держать под контролем вход в Адриатическое море, но цель - “Гебен”. Неотступно следуйте за ним, преследуйте его, куда бы он ни направился, будьте готовы действовать с объявлением войны, возможным и скорым.
Ранним утром 4 августа пришли хорошие новости. Командующий Средиземноморским флотом сообщил Адмиралтейству:
“Индомитебл”, “Индефатигебл” идут по пятам “Гебена” и “Бреслау”, 37°44' с.ш. 7°56' в.д.
Мы ответили:
Превосходно. Не упустите его. Война неизбежна. (Исполняйте немедленно).
Воспрепятствуйте “Гебену” силой оружия: он не должен помешать французским транспортам. (Ожидайте скорого распоряжения)
Я сообщил премьер-министру и Грею об обстановке и своём желании отдать дополнительные распоряжения. Оба согласились, но Асквит попросил вынести вопрос на утверждение Кабинета. Министры должны были вот-вот собраться. До начала заседания, я телеграфировал Милну:
Если “Гебен” атакует французские транспорты, немедленно начинайте бой. Предупредите германца, ясно и заблаговременно.
Но Кабинет твёрдо держался формальностей и посчитал невозможным затевать военные операции до окончания срока ультиматума. Истекали важные часы, и мы не могли пятнать моральные принципы британской империи потоплением какого-то корабля.
“Гебен” не напал на французские суда. В то время мы не знали, что германский линейный крейсер уходит от маршрутов перевозки солдат и что “Индомитебл” и “Индефатигебл” заметили его именно на таком курсе. Но решение Кабинета не позволяло британским линейным крейсерам вмешаться в дело, даже если бы “Гебен” и начал бой с французами. Произошло следующее: “Гебен” был в наших руках, но транспорты не атаковал и министерское вето, тем самым, принимало куда как более императивный характер. Открыть огонь по “Гебену” было невозможно. Я не осуждаю действий правительства. Мир должен знать о них. В то время мы и вообразить не могли, в какую цену обойдётся стране и миру наша гордая сдержанность.
Я исполнил решение Кабинета и поручил первому морскому лорду отправить следующую телеграмму:
Адмиралтейство, всем кораблям. 4 августа 2:05 пополудни.
Британский ультиматум истекает 4 августа, в полночь по Гринвичу. До этого времени никаких военных действий не предпринимать. В указанный час, Адмиралтейство телеграфирует о начале войны с Германией.
Специально для Средиземного моря: “Индомитебл”, “Индефатигебл.”
Настоящим отменяется санкция начать бой с “Гебеном” при нападении последнего на французские транспорты.
Примерно в то же время я получил записку первого морского лорда:
Первому лорду
4 августа
С учётом итальянской декларации, предлагаю дать телеграмму командующему Средиземноморским флотом: проинформировать его, предписать твёрдо соблюдать итальянский нейтралитет и не подходить к берегам Италии ближе, чем на шесть миль.
Б.
В решительные дни нам не стоило тревожить Италию и малейший инцидентом. Я одобрил предусмотрительность первого морского лорда.
4 августа.
Согласен. Форин офис известит итальянское правительство.
У.С.Ч.
Вслед за тем, в 12:55 пополудни, мы телеграфировали командующему средиземноморским флотом:
Правительство Италии объявило нейтралитет. Строго соблюдайте позицию Италии и не позволяйте ни одному кораблю Его Величества подходить к итальянским берегам ближе, чем на шесть миль.
Разумеется, что это сообщение осложнило перехват “Гебена” но, как будет видно из дальнейшего, не стало к тому непреодолимым препятствием.
Во второй половине дня я отправил начальнику штаба и первому морскому лорду следующую записку:
4 августа, 1914 года.
Полагаю, что вы успели связаться с Адмиралтейством Франции, что французы знают всё о наших намерениях, что мы тесно сотрудничаем с союзником во всех делах флота. Если это не так – немедленно приступить к совместной работе.
У.С.Ч.
В ответ, начальник штаба разослал по всем портам телеграмму: “Вы можете начать самое тесное сотрудничество с французскими офицерами в местах вашего расположения”.
Тянулся долгий летний день, три огромных корабля, дичь и охотники, резали ясные средиземноморские воды в гнетущей, напряжённой тишине. Противников разделяла дистанция в 10 000 ярдов и шестнадцать 12-дюймовых орудий в любой момент могли обрушить на противника тяжёлый – в три раза весомее залпа самого “Гебена” – вес британских снарядов.
Адмиралтейство претерпевало Танталовы муки.
Около 5 вечера, принц Луи заметил, что мы ещё можем успеть и дотемна потопить “Гебен”. Решение Кабинета замкнуло мои уста. Лишь вопрос жизни и смерти Британии мог оправдать столь категорическое пренебрежение распоряжением правительства. Мы надеялись, что потопим его завтра. Куда он идёт? Единственным убежищем казалась Пула. В иных местах, германец мог найти лишь интернирование, так полагалось по международному праву. Турки хорошо хранили тайну. На Средиземное море опустились сумерки, “Гебен” разогнался до двадцати четырёх узлов – сверх возможности наших линейных крейсеров, он шёл всё быстрее и быстрее. Мы знали, что “Гебен” способен развивать исключительный ход: до двадцати шести или даже двадцати семи узлов на короткое время. Эта способность помогла ему оторваться от неприятных попутчиков и раствориться в наступающей темноте.
Мы продолжим историю “Гебена” в своё время.
В 5:50 вечера мы отправили сообщение:
Адмиралтейство всем кораблям.
Общее сообщение. В полночь, мы телеграфируем о начале войны и поручим вам начать военные действия против Германии, но противник, ввиду нашего ультиматума, может решиться и открыть огонь в любой момент. Вы должны быть готовы.
Гнёт и конвульсии предыдущих десяти дней окончились; Адмиралтейство пребывало в странном, мимолетном спокойствии. Всё было решено. Германии предъявили ультиматум и он, несомненно, будет отвергнут. Война начнётся в полночь. Мы подготовились в полную меру предусмотрительности. Мобилизация завершена. Люди, корабли - все на местах, каждый при деле. Адмиралы и капитаны Британии - все, без исключения - стоят наготове, по всему миру. Осталось лишь дать сигнал. Что будет дальше? Следующий ход за врагом. Что он предпримет? Имеет ли в запасе что-нибудь нежданное, смертоносное, губительное, задолго разработанное и проверенное, готовое обрушиться на нас в любой момент, ПРЯМО СЕЙЧАС? Смогут ли наши корабли выследить врага в чужих водах? Если смогут, то утро откроет полдюжины крейсерских операций в дальних морях. Из всех портов нашего побережья шли сообщения: рапорты о движении судов, слухи о появлении врага. Посольства Европы продолжали телеграфировать, тщетно взывая к разуму, пытаясь, в последние минуты, остановить работу пушек.
Мы собрались в оперативном пункте Адмиралтейства, ждали полуночи, прислушивались к тиканью стенных часов. Мир погрузился в тишину. Издалека, с Парламент-стрит, доносилось ворчание толпы. Житейская суета ушла, наступила тишина руин и смерти. Мы ожидали в приёмной Сатаны.
Я, странным образом, увидел в происходящем сходство с ночью после выборов. Окончилась суматоха борьбы, подсчитываются голоса, и, через несколько часов, нам объявят итог. Осталось лишь ждать; но мне не нужен такой итог! Специальное назначение Адмиралтейства требовало от меня и других беспрекословно, неусыпно и заблаговременно проводить все связанные с войной приготовления, но я утверждаю – и эти страницы тому свидетельство – что все предвоенные годы не имел умысла и охоты предпринимать по своему ведомству хоть что-то во вред делу мира, но наоборот: прилагал все силы и использовал всякую возможность установить хорошие отношения с Германией. Я убеждён: моя страна неповинна ни в одном шаге к войне и в тот час благодарил за это Господа. Возможно, что в дни ужасного кризиса мы допустили какие-то ошибки - хотя я не знаю о них - но не злоумышленно и можем поклясться в том с чистым сердцем. Германия, подобно яростному быку, рвалась вперёд и неуклонно стремилась к собственной гибели. Десять лет, день за днём, мы жили в опасности, в ожидании кошмарного исхода. Что ж, если немцы всё время шли именно к этой цели, если и в будущем нам придётся жить под нависшей угрозой, в ежечасной готовности к ужасному обвалу, то пусть уж лучше сегодня: сегодня, когда Германия безнадёжно запуталась, сегодня, когда мы на удивление готовы, сегодня, когда мы стоим в одном строю с Францией и Россией.
Вошли французские адмиралы в сопровождении первого морского лорда и начальника штаба: союзник спешил договориться о деталях сотрудничества в Канале и на Средиземном море. Мы разговаривали с бравыми, неимоверно мрачными моряками в красивых иностранных мундирах и весомо ощущали истинное, смертоносное значение кризиса для Франции. Адмиралы говорили о базировании французского флота на Мальте – той самой Мальте, мы отвоевали её у Наполеона много лет назад; в 1803 году остров стал важнейшим поводом к возобновлению войны. “Мальта или война!”.{3} Стратегический инстинкт указал Бонапарту на Мальту, как жизненную необходимость; мог ли Наполеон на св. Елене вообразить, что в час отчаянной нужды Франция получит в своё распоряжение эту замечательную средиземноморскую базу? Я сказал адмиралам: “Распоряжайтесь на Мальте, как в Тулоне”.
Медленно тянулись минуты.
В который раз за многие столетия Старая Англия стояла перед боем с тронами и владыками величайшего могущества. Мы снова шли в поход, защищать свободы и права Европы, через неизвестные воды, к неведомым берегам. Впереди были великие труды, опасности и лишь звёзды указывали нам путь. И, как в прежние времена, “далёкий строй потрёпанных морем кораблей” встал между континентальным тираном и мировым господством.
Пробило 11 вечера – 12 по Берлинскому времени. Ультиматум истёк. Окна Адмиралтейства широко распахнулись в тёплую ночь. В зале, где получал приказы Нельсон, собралось малое число адмиралов, капитанов, и группа служащих с карандашами в руках Мы ждали. По Мелл, ко дворцу потёк голос огромного людского хора - “Боже, храни короля”. Волну мощного звука перебили колокола Биг Бена; с первым ударом часов комната пришла в хлопотливое движение. Телеграмма: “Начинайте военные действия против Германии” понеслась к кораблям и военным силам Британии, что стоят по всему свету под флагом св. Георгия.
Я прошёл через конногвардейский плац, в зал Кабинета и доложил премьер-министру и собравшимся членам правительства, что дело сделано.
Глава 9.
Война: переправа армии.
4 – 22 августа 1914.
Война началась. Британия выступила против могучей, невиданной, небывалой имперской военной силы и начала битву впечатляющими стратегическими ходами. Огромный флот исчез в туманах за оконечностью острова. Маленькая армия поспешила из дома на чужбину. Странное для неопытного взгляда двойное действие: казалось, страна вовсе отказалась от обороны и оставила беззащитные берега на волю неприятеля. На самом деле, двойное движение вооружённых сил диктовалось непреложной стратегией и принесло немедленные плоды: защиту Британии, спасение союзникам. Гранд Флит встал на позицию и неодолимо контролировал моря. Кадровая армия точно в срок заняла важнейшее место на фланге французского фронта. Останься наши действия столь же хороши, сегодняшний мир был бы иным, и жизнь стала бы легче.